Отложенное взросление - Яна Яжмина

Марта побелела.

– Кира, ты думаешь, нас теперь всех посадят?

– Я думаю, у государства есть вопросы поважнее, чем сотня несовершеннолетних, изъявивших желание вернуться в семью. Мне интересно другое, сколько из наших ребят испугаются и поменяют решение?

– Наши не испугаются, – гордо ответила Марта. Это было как-то связано с тем, что происходило до резиденции, в общине. Но я не стала задавать лишних вопросов. Кто знает, вдруг завтра меня в то же время уже будут допрашивать.

Мне не терпелось узнать результаты. Но надо было где-то скрыться от пронизывающего ветра и от посторонних глаз. Раньше я всегда в таких случаях шла к Марине, но теперь, после всего того, что мы друг другу наговорили, это было бы глупо. К тому же, видимо, Виталик забыл, что выписал мне квартиру лишь на время. Может, Марина не говорила при нем обо мне, а может, наоборот, так распалялась, что он решил не напоминать. В общем, в квартиру возвращаться тоже не хотелось. И еще там остался лютый беспорядок с утренних сборов.

– Тетя Вера, можно вам помочь?

– Тебе что-то нужно?

– Я боюсь оставаться одна. По крайней мере, сейчас.

Сама не ожидала, что могу в таком признаться. Что вообще могу признать слабость. Тем более когда ничего плохого еще не случилось. Просто безвременье. Да?

– Мне как раз нужно разобрать новую поставку лекарств. Составишь список?

– Спасибо.

Я плохо отношусь к бесплатной работе. Любое усилие должно быть вознаграждено. Но сейчас мне хотелось только одного – скоротать время. А если мне станет совсем тяжко – чтобы рядом был кто-то, кто мог бы помочь.

Мы говорили о том, стоит ли добавлять шарф в обязательную зимнюю форму, нужно ли посыпать дорожки песком, не вредно ли репродукторам работать в минусовую температуру…

Еще час потратили на догадки, почему так долго не оглашают результаты? Обычно к обеду всё посчитано и известно.

– Что, если их вообще не скажут? – предположила я.

А потом раздался звонок.

– Кира, мне надо на вызов. Посидишь внутри или выйдешь? Если внутри – мне придется тебя закрыть.

– Если можно, я лучше тут.

– Хорошо. Завари себе чай, сахар в верхнем ящике стола.

– Спасибо.

Я осмотрелась. Раньше никогда не была здесь одна. Сразу захотелось сесть за стол Веры Аркадьевны, осмотреть всё с ее ракурса. Первым в глаза бросилось фото Жени. Да, я тоже скучаю. Но ей тяжелее. А вот ручки и карандаши той же фирмы, что всегда были у Женьки. Видно, они брали целую коробку, оптом.

Кресло, где сидел пациент, с этого ракурса смотрелось совсем маленьким. А белая кушетка и вовсе терялась на фоне такой же белой стены.

Я заварила чай в большой кружке в красный горох, нашла чайную ложку и потянулась за сахаром. В ящике лежало еще кое-что. Пропуск на имя Жени. Написано: младший специалист отдела хранения. Опыт работы – три года. Как так? Если Женя сейчас в исправительном поселении, то зачем на ее имя делать пропуск?

От изучения найденной реликвии меня отвлекла громогласная мелодия. Экраны на улицах загорелись.

– Внимание! Итоги голосования. Внимание! Итоги голосования. Просьба через пять минут собраться у экранов.

Снова стало тихо. Напряженно и страшно. Я залпом допила чай и села напротив малюсенького телевизора, который был в кабинете.

Минута. Две. Три.

Вера Аркадьевна влетела без стука. Хотя зачем, это ведь ее кабинет. За ней два парня с третьим на руках. С одной ноги ботинок был предусмотрительно снят. Я увидела его стопу и ухмыльнулась.

– Полгода в гипсе, поздравляю.

– Это ваш сотрудник? – поинтересовался парень, на время забыв о травме.

– Это опытный саморазрушитель.

Пожалуй, не буду спорить.

До результатов оставалось две минуты, и вся эта вечеринка с накладыванием гипса сейчас совсем меня не устраивала. Оставив телевизор включенным, чтобы тетя Вера краем глаза и уха тоже оставалась в курсе, я выскочила на улицу. Экран у медблока мигал. За оставшиеся полторы минуты я добежала до главной площади. На ней не было никого. Лишь ветер гонял сухой колючий снег. Автомат с газировкой был закрыт и обклеен каким-то согревающим уплотнителем. Фонтан замело. И я в серой куртке на несколько размеров больше тоже выглядела по-зимнему уплотненной.

– Товарищи!

На экране появился виртуальный Владимир ИИльич.

– Сегодня в вашей резиденции проходило голосование. И я с радостью оглашу результаты.

Мое сердце замерло. Всё ясно. Победила предсказуемость и традиция.

Но внезапно в кадре появилась Константа.

– Резиденция «Буревестник» славится достижениями в спорте, творчестве и науке. Ее отличает острое желание развиваться. Самые высокие показатели посещаемости лекций. Самые успешные доклады. Немудрено, что именно здесь появились первые молодые единицы, проголосовавшие против реформы. Те, кому не терпится применить свои знания на практике.

Вот это да! Она на самом деле сейчас сказала с экрана, что есть те, кто проголосовал против. Я не верю своим глазам. Мы с Верой Аркадьевной даже говорили, что выгоднее будет замять, забыть. Не оглашать наш маленький, а всё-таки бунт.

– Мы не были готовы к такому повороту событий. И я сообщаю официальное мнение ЦК на этот счет. В вашей резиденции завтра случится то, чего не было нигде и никогда.

Казнь. Расстрел. Репрессии. Я точно знаю. А может, трансляция наших заявлений, которые мы повторили на камеру? Может, нас просто выгонят за ворота? С животами и без? Это будет мне даже на руку. А если наоборот, нас, проголосовавших против, оставят тут навсегда? В знак назидания.

На экране снова появился Владимир ИИльич. Но на этот раз картинка рябила. Изображение явно генерировали второпях. И, если верить Константе, только для нас.

– Пятьдесят четыре процента изъявили желание остаться на дополнительный год. Сорок шесть процентов решили не поддерживать новую реформу. Но только власть действительно народная, то есть принадлежащая большинству народа, способна вступить на правильный путь. А разрыв голосов ничтожно мал! Завтра, двадцать шестого января, впервые в истории состоится повторное голосование. Резиденция «Буревестник» может стать первой, а возможно, и единственной, где мнение народа не совпадет с мнением власти. Сложно сказать, выйдет ли эта сотня выпускников на городские улицы в этом году. Найдут ли себе дело всей жизни или пополнят ряды тунеядцев. А может, те, кто принял решение сегодня, поймут, какую ответственность на себя возлагают. Окончательные выводы будут сделаны после дополнительного дня голосования.

Ребята, проходившие мимо и замершие посреди улиц, чтобы услышать итоги, растерянно переглядывались между собой. Что это было? И что делать дальше? Завтра тем, кто проголосовал против, придется клясться на крови? Или вообще подобный