Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

– Как? – спросил я.

– Жжёт, – сказал стрелок. – Но рука двигается. Могу стрелять.

– Не стреляйте. Отдыхайте.

Солдат Лора, которому каменный шип геоманта попал в бедро, лежал с перевязанной ногой. Рана была неглубокой: шип прошёл через настил под углом и задел мышцу, не кость. Он мог ходить, но хромал.

– Капитан сказал, через неделю буду в строю.

– Капитан прав. Не торопитесь.

Я вышел во двор. Ночь была тёплой. Звёзды над холмом стояли ровно, яркие, далёкие. Часовой на гребне качнулся и замер. Штатная смена через час.

Олаф подошёл бесшумно.

– Не спите.

– Не сплю.

– Дорн уезжает завтра. Просит аркебуз для замены трёх повреждённых.

– Три штуки из запаса. Бурт подберёт.

– Кельн хочет поговорить. Нервничает. Его люди видели бой впервые. Половина в ужасе, вторая половина в восторге.

– Пусть приходит утром.

– И Лор просит разрешения допросить аэроманта отдельно. Говорит, у него есть идея.

– Какая?

– Не сказал. Сказал, что хочет попробовать сам.

– Пусть попробует. Если аэромант заговорит с военным, это даже лучше, чем со мной.

Олаф помолчал.

– Арморн.

– Да.

– Вчера на склоне. Когда Раст убил пироманта. Второй выстрел в спину. Маг уходил.

Я ждал.

– Маг уходил, – повторил Олаф. – Не атаковал. Раненый, с одной рукой. Уходил.

– Я знаю.

– Вас это беспокоит?

Я посмотрел на Олафа. Бельмо на правом глазу, шрамы на скулах, лицо человека, который видел смерть так часто, что она стала частью пейзажа. И всё-таки он спрашивал.

– Беспокоит, – сказал я. – Раненый маг, который уходит, может вернуться. Может залечить руку, найти другого нанимателя и через три месяца стоять напротив нас снова. Раст сделал правильный тактический выбор.

– Но?

– Но я помню, как на «Прометее» мой начальник говорил: «Оружие не бывает моральным. Моральными бывают люди, которые его используют.» Мы убили пироманта в спину на четырёхстах шагах. Он не знал, что его атакуют. Не мог защититься. Это не дуэль. Это уничтожение.

– Он сжёг наши шкуры, – сказал Олаф.

– Сжёг. И если бы мы его не убили, сжёг бы людей. Каждый наш выстрел спас жизнь кому-то из наших. Я это знаю. Но я хочу, чтобы мы помнили, что делаем.

Олаф вздохнул.

– Вы странный человек, Арморн. На поле вы убиваете, не моргнув. После поля вы думаете о тех, кого убили.

– Потому что если я перестану думать, я превращусь в инструмент. А инструменты не принимают решений. Их используют.

Олаф долго молчал.

– Маг, убивший моего отца не думал. Мой отец пошёл к магу и попросил снять налог. Маг сжёг его. Не думая. Потому что для мага мой отец был даже не человеком. Предметом. Вы, барон, убиваете и думаете. Маги убивали и не замечали. Это разница.

Он развернулся и ушёл в темноту.

Я остался стоять. Звёзды светили, холм молчал. На западном склоне лежали тела, которые утром мы закопаем. Каждое тело означало семью, которая не дождётся. Жену, которая будет ждать у порога. Сына, который вырастет без отца. Или мать, которая никогда не узнает, где её мальчик.

На «Прометее» после каждых испытаний с жертвами проводили разбор. Не для того, чтобы найти виноватого, а для того, чтобы понять, можно ли было избежать. Здесь можно было избежать одним способом: не изобретать пороха. Не отливать стволы. Не учить людей стрелять. Отдать шахту Мору, отдать баронство Графу, отдать будущее Гильдии.

Это было не решение. Это была капитуляция.

Я вернулся в кабинет. Достал лист.

«Личное. Не для протокола.

Сегодня я допросил людей, которых вчера мог убить. Наёмник, который командовал отрядом, оказался бывшим армейским сержантом. Маг, который ставил щиты, оказался мужчиной, которого выгнали из Гильдии за дуэль. Каждый из них пришёл за золотом. Каждый из них мог бы не прийти.

Пиромант Фальк мёртв. Раст убил его вторым выстрелом на четырёхстах десяти шагах. Геомант умер к вечеру от раны в живот. Двое из четырёх магов, нанятых Мором, не вернутся.

Я помню, что Виктор Громов погиб на Земле, спасая мальчишку от взрыва. Помню, что последнее, о чём он подумал, было: «Колю нужно вытащить.» Не «я хочу жить». А «Колю нужно вытащить.»

Здесь я убиваю чужих Коль. Чтобы спасти своих.

Разница есть. Но она тоньше, чем хотелось бы.»

Я сложил лист и убрал в ящик, под остальные записи, которые никто никогда не прочтёт. Дневник инженера, который строил оружие и думал о людях, которых оно убивало.

Утро тридцать третьего дня.

Похороны были короткими. Общая могила на западном склоне, ниже линии фугасов. Двадцать два тела и два мага: пиромант и геомант. Крис и четверо людей Дорна копали с рассвета.

Я стоял у могилы. Олаф рядом. Тим, Лор, Крис. Дорн со своими. Кельн.

Никто не произнёс речи. Молитвы в этом мире были делом жрецов, которых здесь не было. Я мог бы сказать что-то, но не нашёл слов, которые были бы честными и при этом не звучали бы лицемерно.

– Засыпайте, – сказал я.

Земля сыпалась на тела глухо. Каждая лопата была точкой, закрывавшей историю, которую никто не расскажет.

Дорн подошёл ко мне после.

– Арморн. Я уезжаю сегодня. Оставлю пятерых. Остальных заберу: баронство без защиты стоять не может.

– Разумно. Спасибо, барон.

– Благодарить не за что. Спасибо вам. Мои люди видели, что случилось с теми, кто пришёл нас убить. Теперь они не боятся. Это стоит больше любого золота.

Он пожал мне руку и ушёл к своим.

Кельн подошёл следом. Бледный, с кругами под глазами.

– Барон. Я никогда не видел столько мертвецов.

– Надеюсь, больше не увидите.

– Надеюсь. – Он помялся. – Мои люди. Четверо хотят остаться. Хотят учиться стрелять лучше. Если позволите.

– Позволю. Тим их примет. Через неделю поедут обратно.

– Спасибо. – Кельн протянул руку. Рукопожатие было влажным. Человек, который привёл своих людей на войну и впервые увидел, что война означает.

Я не стал говорить ему, что это было лёгкое сражение. Что настоящая война ещё впереди. Что Мор не остановится после одного поражения. Кельн узнает это сам. Когда придёт время.

К вечеру тридцать третьего дня формировался обоз.

Генц собирался в дорогу. Поручик был молод, подтянут и молчалив. Четыре запечатанных пакета