Сокр. - Фрэнк Райли

когда техника и автоматизация освободили человека от бремени труда, он понял, что темп столь же важен для полного наслаждения своим «Счастливым Временем». Вы поймёте это лучше, проведя нескольких приятных дней на Земле».

В этих словах было что-то фальшивое, усилившее дурные предчувствия Вальтера.

Под стеклянной столешницей туалетного столика он заметил несколько ярких, эффектно оформленных афиш. Одна привлекла его внимание особенно: на ней была изображена молодая женщина с прекрасными и проникновенно выразительными чертами лица. Её руки были протянуты вперёд, словно она пела или играла в какой‑то драматической сцене.

С помощью «Руководства» Вальтер выяснил, что молодую женщину зовут Мария Пьяви и что она — итальянская оперная сопрано, выступающая в настоящее время в Юнипорте с нью-йоркской труппой.

Жизнерадостность Вальтера начала возвращаться. Есть ли лучший способ познакомиться с культурой Земли, чем провести свой первый вечер в опере? Он вытащил афишу с портретом Марии Пьяви из-под стекла и прислонил её к зеркалу.

Ужин в главном обеденном зале отеля превратился в довольно путаную интерлюдию. Кухня была превосходной, серворобот-официант — безупречным, хотя Вальтер уже начал уставать от их застывших улыбок. Но куда больше его раздражало мерцание огромных трехмерных телеэкранов на стенах зала. Разобравшись в счёте, он обнаружил, что с него содрали налог за пользование ТВ-развлечениями.

После ужина он показал портье афишу оперы и спросил, как туда добраться. Портье записал номер вагона монорельса, в который ему следовало сесть, но узнав, что здание оперы находится всего в шести кварталах, Вальтер решил пройтись пешком. Портье пришёл в ужас от такого решения и тащился за Вальтером до самого тротуара, размахивая руками и выкрикивая протесты, сливавшиеся в истерическое нагромождение согласных.

Само здание оперы стало откровением. Всё, о чем он грезил, и даже больше. Расписной фасад с фресками! Ослепительный навес над входом! Толпа элегантно одетых мужчин и женщин, оживленно перебрасывающихся своими странными слогами, пока в вестибюле шло варьете. Когда шоу закончилось и толпа переместилась в дальний конец зала, где начинал свое выступление мим, перед Вальтером во весь рост предстала картонная фигура Марии Пьяви, установленная в самом центре фойе.

Он стоял перед ней, глядя на оперную певицу с нескрываемым восхищением. В ней была какая-то земная простота и теплота, напоминавшая ему молодых женщин его собственной планеты. Парадоксально, но в ней также угадывались отстраненность и суровая самодисциплина, ощущение вечно сдерживаемых эмоций. Он гадал, какая же Мария — настоящая. Рядом с её изображением была фотография старика, которого Вальтер смог опознать как Вилли Фритша. Скопление согласных под его именем сообщало, что сейчас он продюсер, а раньше много лет работал режиссёром.

Вальтер без особого труда приобрёл билет. Зажегся свет, и он последовал за толпой в партер.

Устроившись в роскошном мягком кресле, Вальтер сосредоточился на окружавших его звуках и образах, на волнующем аромате духов прекрасных женщин, на невнятных разговорах, доносившихся со всех сторон, на странных коротких музыкальных фрагментах, которые, как он выяснил, доносились из крошечного, украшенного драгоценными камнями радиоприемника в сумочке женщины, сидевшей рядом с ним.

Его возбуждение и предвкушение возросли еще сильнее, когда он тщательно расшифровал программу и обнаружил, что именно в этот вечер Мария Пьяви поет партию Джильды в «Риголетто». Какая невероятная удача! «Риголетто» в честь его первого вечера на Земле! Вальтер смутно помнил сюжет, но с самого раннего детства в его памяти жил голос матери, напевавшей отрывки из «Caro nome» и «La donna è mobile». И вот теперь он услышит арии целиком, всю партитуру этого шедевра.

Внезапно все стихло. Перед сценой стремительно вырос оркестр. Седовласый дирижер поклонился. Грянул взрыв аплодисментов — такой же короткий, как громовой раскат ракеты, преодолевающей звуковой барьер. Взметнулась золотая палочка, оперный зал наполнился великолепным музыкальным порывом, и бархатный занавес взлетел вверх так быстро, что это можно было пропустить, просто моргнув.

Первая сцена празднества в зале герцогского дворца была безупречна по замыслу, но веселые кавалеры и дамы, ария Герцога «Questa o quella» в «22-й конденсации», интриги с Риголетто и насмешки над Монтероне— всё это началось и закончилось прежде, чем Вальтер успел осознать происходящее.

Затем он осознал, что смотрит на огромную вращающуюся сцену, разделенную на множество изысканных декораций. Каждая декорация величественно появлялась, занимала свое место, часто с почти незаметной паузой, а затем исчезала из поля зрения, уступая место следующей.

Второй сценой стала безлюдная улица перед домом Риголетто. Риголетто возник и исчез, Джильда и переодетый Герцог промелькнули в дуэтах, оркестр выдал кратчайшую фанфару, и прекрасная Мария Пьяви вышла на середину сцены, чтобы исполнить бессмертную арию Джильды: «Caro nome che il me cor…»

Эти слова заставили Вальтера податься вперед, сдвинувшись на самый край кресла; они подействовали на него как удар тока. Это были первые естественно произнесенные слова в опере — слова Джильды, выражающей восторг от того, что она узнала имя возлюбленного. Мать Вальтера часто напевала эти чарующие строки по вечерам, когда он засыпал в своей детской. Но он никогда не слышал, чтобы они звучали так прекрасно, как сейчас, слетая с губ Марии Пьяви. После оцепенения и шока первой сцены кровь снова запульсировала в его висках.

Но это были последние слова арии, которые он понял.

С великолепным артистизмом используя архаичную фразу, чтобы поразить публику, Мария безупречно перешла к сжатой версии стиха и музыки — и каким‑то образом сумела передать красоту и того, и другого за те несколько секунд, что удерживала внимание зала. Это было похоже на то, как если бы вы увидели звезду прямо перед входом в гиперпространство: вы замечаете её на мгновение, она потрясает и захватывает дух своим великолепием — а затем исчезает в пустоте, более глубокой, чем ночь.

В этом фрагменте было столько красоты, что Вальтер до боли в сердце жаждал услышать продолжение. Но Джильда уже была похищена и доставлена во дворец Герцога, а сцена повернулась, и действие переместилось далеко во второй акт, прежде чем Вальтер успел осознать: больше ни одного звука из «Caro Nome» ни в этот вечер, ни в любой другой он не услышит.

После этого уже ничто не имело значения — даже полуминутная «сконденсированная» версия «La donna è mobile» Герцога. Темп постановки нарастал: сверкали молнии и гремел гром, убитую Джильду отец нашёл в мешке у реки, занавес стремительно опустился на этот жуткий финал, оркестр исчез, вспыхнул свет — и Вальтер обнаружил, что его вместе с довольной публикой торопливо ведут к выходу, где сервороботы раздавали листовки и указывали на театр напротив.

Вся опера длилась