Рассказы 17. Запечатанный мир - Олег Сергеевич Савощик

Оолк, кажется, не ждал такого отпора. Глядя на друга с интересом, он свил спиралью острый язык:

– А как рассудил бы ты?

Это прозвучало примирительно. Может, он все-таки не забыл, как они вместе бегали по ветвям? Йилк хотел бы в это поверить.

– Все мы – гости на ветвях Рощи, – неожиданно для себя сказал он. – И чужак – такой же гость. Равновесие учит: если кто-то из племени напал на сородича, и тот, обороняясь, убил его – то в этом убийстве нет вины. Так и здесь. Не он ведь напал – мы напали, а он только оборонялся. Ну и поступим с ним, как с сородичем: оставим жить. Отпустим его с миром, и пусть летит.

Слова еще звучали – а племя уже шумело негодующе. Подождав, пока этот шум окрепнет, Оолк вновь издал насмешливый стрекот:

– Вы слышали речи простака. Мой друг всегда был таким: крепкая кора, но мягкое сердце… Он сказал: «Как мы смеем судить?..» – но мы смеем. Я смею! И я рассужу просто: лишь дети и изгои цепляются балансирами. Взрослый – не должен. Может быть, у себя под облаками чужак привык поступать по-своему, но сейчас он на наших ветвях, где равновесие едино для всех. Не мы ведь к нему прилетели, а он к нам! – Безраздельно владея общим вниманием и самую чуточку упиваясь этим, он победно взглянул на друга. – Ты предлагаешь поступить с ним, будто с одним из нас, судить как сородича, как взрослого? Хорошо. Но пусть докажет, что он взрослый.

* * *

Ветвь Судьбы покачивалась на ветру. Когда-то давно она начала расти прочь от Рощи, но потом вдруг передумала и вернулась, образовав кривое полукольцо длиною в несколько десятков шагов.

Ветер дул почти так же сильно, как в тот день, когда сорвался и упал Йилмайон. Сейчас те воспоминания вновь подступили к глазам едкой смолой. Йилк помнил, как сына выгнали на Ветвь; не дойдя и до середины, он не удержал равновесие и упал… но успел извернуться, уцепился когтями балансиров и так дополз до конца – уже не ребенок, но и не взрослый. Изгой. Добыча. Скуля, он подбежал на четвереньках к отцу, но Йилк отогнал его и не позволил глазам засмолиться. Равновесие есть равновесие. Надо его соблюдать. Достаточно и того, что он не принял участия в последовавшей за испытанием охоте на сына.

Но по сравнению с чужаком тот мог бы служить образцом ловкости. Облачник двигался по ветвям, то и дело оступаясь, пошатываясь и, конечно, помогая себе балансирами, как ребенок – огромный и тяжелый. Вот, выбравшись на открытое место, он поднес свои балансиры к лицу, шумно подышал на них. Йилк понял, что ему, наверное, холодно.

Оолк – он и тут отыскал себе возвышение – вытянул язык в сторону чужака.

– Ты сам говорил, что он – как мы, – эти слова предназначались Йилку. – И, подумав, я готов с тобой согласиться. Две ноги и два балансира – достаточно, чтобы держать равновесие. Пусть докажет теперь, что не ребенок. Давай, объясни ему.

Йилк честно попытался: подойдя к Ветви, под приглушенный треск шепотков изобразил, как восходит на Нее и взрослеет. Как преодолевает сомнения и страх высоты и обретает наконец равновесие.

Чужак смотрел на него своими странными выпуклыми глазами. Он явно не понимал, зачем его привели сюда.

– Иди! – поторопил его Йилк. – Иначе тебя изгонят и убьют! – Он крутнулся и изобразил удар когтем, а потом вновь указал на Ветвь. – Иди!

Теперь облачник понял. Глаза у него округлились, как тогда, когда он впервые увидел Йилка, но затем сощурились. Он помотал головой.

– Иди же! – повторил Йилк в отчаяньи. – Ты же сможешь, это же просто! Смотри! – И вдруг, к собственному удивлению, ступил на Ветвь первый. Сам.

Ветер подхватил его тело – и удержал, балансиры расправились в стороны. Мягко охватывая Ветвь ступнями, Йилк сделал один шаг. И другой. Оглянулся – чужак пучил на него глаза, позабыв даже моргать, да и все остальные вдруг замерли.

Далеко внизу клубились облака – но Йилк не смотрел на них. Он знал главный секрет равновесия: не пытаться удержать свою тяжесть, а просто нести ее вперед – шаг за шагом, не останавливаясь. Лишь там, где сорвался Йилмайон, он замер на долгий миг, сложив балансиры в память о сыне; затем, вновь расправив их, быстро прошел до конца, невесомо шагнув с Ветви на ветви.

Племя притихло. Язык Йилмейет свивался нервной спиралью; красавица Аалмейт смотрела с восхищением. Даже Оолк присмирел. Интересно, он-то еще способен выйти на Ветвь? На мгновение Йилку показалось, что он победил, доказал всем что-то важное – что-то, что избавит чужака от участи Йилмайона. Но вот племя очнулось, вокруг вновь родился трескучий шепот, словно все вдруг вспомнили, для чего они здесь собрались.

Йилк использовал этот последний миг:

– Ну давай же. Ты сможешь!

Но облачник был иного мнения. Он покрутил пальцем сбоку головы, потом зачем-то указал себе под ноги.

– Az’es lænderman. Nor skyling. Nor ælf! – Он отступил от Ветви и встал, скрестив балансиры на груди.

Когда Йилк бессильно всплеснул своими, Оолк довольно застрекотал:

– Вы все видели. Перед нами – один из Вечных детей, который упорствует в своем детстве и не желает соблюдать равновесие. Я и не сомневался в этом, и теперь единственный вопрос, который у меня остался: что нам с ним делать?

Молчание затягивалось. Но вот Аалмейт шевельнулась подле мужа:

– Изгнать! – Ее треск был чистым и четким.

– Изгнать! – тут же откликнулся Аалйонк – отрада матери, тень отца.

– Изгнать, изгнать! – затрещали следом юные дозорные, предвкушая веселую охоту. – Изгнать!

– Отпустить, – громко возразил Йилк, но он был единственным, кто предложил это. Даже Йилмейет – ей полагалось бы поддержать его! – тихо прошелестела «Изгнать».

Оолк благодарно склонил голову.

– Племя решило, – подвел он очевидный итог. – Осталось прояснить лишь одно. – Он указал языком на чужака. – Если изгнать его, то он просто улетит на своем облаке. Я предлагаю охоту без изгнания.

* * *

Йилк не находил себе места. Полночи он провел, переплетясь с Йилмейет, но прежней радости почему-то не было – может, потому что их юность давно отошла Роще, а может быть, из-за разговора с Оолком. Тот приказал отвести облачника в клетку, куда обычно сажали изгоев, пока племя готовилось к охоте, и поставил охранять ее четверых дозорных – самых слаженных в танце, с крепкими, острыми когтями. Потом подозвал к себе Йилка, чтобы перетрещать с