Стрелец и корсар - Даниил Сергеевич Калинин

Ох, как же я волнуюсь… Сердце бьет в груди, словно набатный колокол, пальцы рук совершенно онемели — и тело одеревенело так, что я вынужден согнуться на носу струга! Кому-то может показаться, что от холода… Пусть на дворе и самый разгар лета, но места у нас северные.

А на море-то ночью и вовсе очень «свежо»!

Но дело ведь вовсе не в холоде, нет. Дело в страхе, что крайне рискованная задумка — при идеальном воплощении сулящая нам убедительную победу! — обернется в итоге полным провалом. И боюсь я даже не гибели или позорного плена… Но куда страшнее то, что в случае нашего провала остатки гарнизона обречены на неизбежное поражение! А там и гибель… И крепкий, полностью готовый форпост на Котлине достанется свеям.

Так что теперь наша вылазка кажется мне совершенно напрасным риском…

А ведь можно же было дождаться штурма! Я специально строил крепость с учетом, что ее будет расстреливать осадная артиллерия. Да и ратников, и припасов еды, и запасов «огненного зелья» нам хватило бы выдержать и один, и два штурма, и продолжительную осаду… Вон, Стефан Баторий осаждал Псков несколько месяцев к ряду — имея как минимум пятикратное численное превосходство! Как минимум пятикратное…

Ну, подтянули бы шведы подкрепление. Ну, дождались бы осени под стенами Александровской крепости! А там все равно бы ушли не солоно хлебавши…

Впрочем, подобные рассуждения вызывают у меня обоснованные сомнения даже сейчас — а уж днем они казались и вовсе шапкозакидательными! Осадная артиллерия — это ведь не только кулеврины и гаубицы, это еще и мортиры, метающие зажигательные снаряды навесом… Хорошо, мы могли бы зарыться в землянки, разобрав недостроенный храм — минимизируя риски при обстреле брандскугелями. Но стены нашего форта все одно уязвимы к штурму с применением обычных осадных лестниц! Пусть и высоких… Да и ворота мы ведь не успели прикрыть равелином. А это значит, что артиллерия шведов могла бы запросто выбить их ядрами — нацелившись на створки прямой наводкой… В то время как запас собственных ядер для имеющихся в наличии восьмифунтовок (ну и пары шестнадцатифунтовых пушек) все-таки ограничен — и рано или поздно мы бы проиграли артиллерийскую дуэль.

Вывод? Нужно было вовремя построить равелин — и подготовить больший запас собственных ядер!

Ну, а если без шуток — то у шведов были очень приличные шансы взять форт, получив подкрепления… Более того! В случае усиления вражеской эскадры, возможный удар Черкашенина обернулся бы полноценным морским боем — а там и поражением Даниила, и гибелью зарождающегося на Балтике флота… Хотя я крепко сомневаюсь, что воеводы Орешка и Ладоги поделятся с казаком пушками и стрельцами! И опять же — усиление шведов двумя-тремя боевыми галерами позволило бы им расширить географию ударов и по Невскому устью, и по той же Ладоге с Орешком… В то время как успех нашей вылазки однозначно купирует всякую опасность.

Нет, все-таки рискнуть определенно стоило…

Последние безмолвные размышления (ибо на стругах сейчас царит полная и строжайшая тишина!) несколько поумерили если не страхи — то хотя бы сомнения и зарождающееся чувство вины. А невольно вспомнив про вечно собранного и сосредоточенного Михайло Ивановича, я одними губами зашептал:

— Господи, спаси и сохрани! Не ради славы и богатства идем в брань, но чтобы защитить Отечество наше… Господи, помоги нам…

Молюсь я как могу — в общем-то, особо и не зная православных молитв… И видимо, именно поэтому собственная мольба сейчас показалась мне какой-то неубедительной. Словно я какой-то ребенок, что канючит у родителя сладости — не умея Его даже вежливо попросить!

И вот эта мысль вдруг обожгла мое сердце каким-то непривычным стыдом… Так, что я уже не посмел обращаться к Спасителю напрямую — но мысленно обратился к нашему Небесному покровителю:

— Святый Александре Невский! Молю тебя о заступничестве перед Богом, молю тебя о помощи в брани! С этим же врагом и ты сражался — но вновь он угрожает Русской земле и твоему народу… Знаешь ты сердце мое, знаешь мысли мои — ведь не за себя же молю, а за товарищей, за воинов православных! Помоги нам, укрепи в брани, сохрани жизни ратников… Умоли милостивого Христа Бога, да поможет нам Господь твоим святым представительством!

На этот раз получилось как-то естественнее, проникновеннее что ли. Может потому, что на сей раз я молился о самом сокровенном — и всем сердцем молился? Как бы то ни было, но из груди по телу вдруг разошелся внутренний жар — и истово перекрестившись, я наконец-то выпрямился, обратившись лицом к кораблю свеев.

До флагмана вражеской эскадры осталось не более сотни метров… И я глубоко вдохнул свежий морской воздух — все также терпко пахнущий солью и йодом. А еще немножко деревом и смолой — но это уже от струга… Порыв ветра всего на мгновение разорвал облака — и, оглянувшись назад, я успел разглядеть своих стрельцов, мерно работающих веслами. Конечно, непривычно видеть наших ратников в трофейных рейтарских шишаках — а то и в кабассетах! Так, словно и не русичи мы, а какие-нибудь испанцы в Новом свете…

Первая пришедшая на ум ассоциация.

Как бы то ни было, снаряжение стрельцов дополняют также трофейные, вороненые кирасы — и нагрудные перевязи с пистолями. А на поясах их покоятся абордажные сабли, тесаки или топоры… Промеж стрельцов же, под гребными скамьями уложены заряженные аркебузы — осталось только фитили запалить, да закрепить их в жаграх.

Сотня метров. Нам осталось пройти всего сотню метров!

Миг, когда бледный лунный свет посеребрил мох ратников, был недолог — разорвавший тучи ветер сам же и скрыл луну очередными облаками… И хотя сердце мое вновь часто-часто забилось в груди — все же я не услышал со стороны флагмана взбудораженных криков часовых. Правда, мне тотчас представилась картинка того, как шведские мушкетеры прячутся за фальшбортом, готовясь встретить нас дружным залпом! Но также быстро сие видение померкло перед внутренним взором… Слишком уж все сложно.

Куда проще вот прямо сейчас пальнуть из кормовых орудий…

Спустя еще пару минут, впрочем, голоса на корабле все же послышались. Но это спокойные голоса негромко переговаривающейся вахты, пока еще не подозревающей о враге… И пусть это совершенно точно хороший признак — да только в груди моей вновь захолодело и заныло.

Впрочем, перед боем это естественно…