Сотворение человека будущего. Генетическое совершенствование: наука и этика - Джонатан Аномали

Хотя такое редко обсуждают в светских беседах, не исключено, что заводить детей – наш главнейший моральный долг при условии, что мы с большой вероятностью вырастим их здоровыми и счастливыми. Признать этот долг так трудно, поскольку вопрос о детях – дело сугубо интимное, а появление ребенка радикально меняет жизнь. В первые несколько лет жизни ребенка общий уровень счастья может даже упасть, поскольку мы теряем сон, а женщины претерпевают мучительную физическую перестройку. Однако в целом дети – часть хорошей жизни, и они могут сделать нас счастливее, поскольку благодаря детям мы оказываемся больше вовлечены в жизнь своего сообщества, обретаем ощущение смысла жизни и глубже ощущаем связь с прошлым и будущим.

Вероятно, этот моральный долг не слишком широко признается отчасти потому, что некоторые люди не могут иметь детей (хотя это изменится благодаря привлечению суррогатных матерей, применению плюрипотентных стволовых клеток и прочему). Нельзя стыдить людей за то, что они не в состоянии что-то сделать. Как говорят специалисты по философии морали, долженствование предполагает изначальную способность, а значит, если я не могу родить здоровых детей, никто не вправе принудить меня размножаться. Если мы скажем, что у большинства людей есть моральный долг или моральное основание размножаться, это не то же самое, что сказать, будто все обязаны это делать или будто наш моральный долг следует подкрепить принудительными законодательными мерами, заставляющими рожать детей.

Если оставить в стороне преимущества, которые создадут для других и испытают на своем опыте будущие дети, особенно если они зачаты способами, расширяющими их возможности, почему нас должно беспокоить продолжение жизни? Есть ли в итоге во всем этом смысл?

Полагаю, что нет. Примерно через миллиард лет Солнце расширится настолько, что жизнь на Земле станет невозможна. Если мы спасемся, колонизировав другие планеты (в той или иной форме), они тоже рано или поздно сгорят и будут поглощены умирающими звездами. Рано или поздно энергия Вселенной, необходимая для жизни, рассеется настолько, что жизнь станет невозможна. От всех наших стараний и изобретений не останется и следа.

При этом мы не можем избавиться от убеждения, что жизнь (обычно) стоит того, чтобы жить, и что мы должны и дальше создавать для разумной жизни условия, позволяющие воспринимать красоту, создавать произведения искусства, разбираться в устройстве мироздания и по-прежнему ставить и решать задачи, требующие мощного интеллекта. Здесь на сцену выходят интуитивные представления. Если вы считаете, что жизнь не имеет смысла, раз через миллиард лет от нас не останется и следа, трудно будет вас переубедить. О каком моральном долженствовании, даже слабом, может идти речь, если будущий опыт разумных существ не имеет никакой ценности?

Стоит ли нам оставаться единым биологическим видом?

В конце первой главы мы обсуждали, не приведет ли к неравенству морального положения у людей будущего ситуация, когда одни генетически модифицируют своих детей, а другие – нет. Мы пришли к выводу, что, даже если моральное положение характеризуется не плавной кривой, а имеет пороги, неравенство может стать настолько значительным, что у разных групп населения будет разный моральный статус. Хотя в нашем нынешнем положении люди важнее мидий, если какой-то человек чуть умнее и добрее прочих, это не ставит его морально выше других. Люди, соответствующие минимальным критериям, имеют право на определенную автономию, уважение и так далее.

Однако, если мы будем настаивать на ассортативном скрещивании[37] или последовательно применять технологии генетического совершенствования на протяжении поколений, мы либо отделимся как биологический вид от тех, кто решит отказаться от генетических модификаций, либо как минимум станем настолько разными по уровню способностей, что не сможем продуктивно сосуществовать. У нас будут совсем разные желания, а усовершенствованные люди, вероятно, будут относиться к неусовершенствованным с презрением и жалостью. Вероятно, первые вообще не будут думать о вторых, как мы сегодня не особенно задумываемся о внутренней жизни белок или кошек.

Можно ли считать это моральной проблемой? Станет ли это причиной отказаться от генетических модификаций или даже запретить их? Едва ли.

Начнем с того, что неправильно мешать одним получить больше просто потому, что у других столько нет. Некоторые из нас склонны окинуть мир беглым взглядом и из неравенства результатов сделать вывод о некоей несправедливости происходящего23. Такие люди ошибочно полагают, что для того, чтобы у кого-то было больше, необходимо, чтобы у кого-то другого было меньше. У экономистов есть даже название для такого заблуждения – ошибка нулевой суммы, что отражает распространенное, но ложное представление, будто неравенство возникает, если кто-то выиграл, а кто-то проиграл. В реальной жизни, если вы хороший врач, вы зарабатываете больше многих своих пациентов, но благодаря вашему существованию пациентам живется лучше, чем было бы без вас. Точно так же люди генетически усовершенствованные с большей вероятностью подарят миру изобретения, которые неусовершенствованные люди создать не сумеют. А люди морально улучшенные, в принципе, могут сделать мир приятнее и безопаснее, если стабилизируют политические институты и станут продвигать просоциальные нормы, выгодные для всех, в том числе и для людей, не подвергавшихся генетическим улучшениям.

Далее, юридический запрет генетических улучшений, призванный предотвратить генетическое расслоение, трудно претворить в жизнь, а кроме того, он может привести к моральным последствиям много хуже неравенства, которое должен был бы предотвратить. Кто-то призывает полностью запретить генную инженерию и клонирование. Мы уже обсуждали, почему это нежелательно и к тому же недостижимо, в основном из-за медицинского туризма и черного рынка. Даже ученые, признающие, что запреты в пределах одной страны едва ли помогут, подчас призывают к глобальным соглашениям о запрете технологий генной инженерии24. Однако глобальный запрет на генетические модификации обойдется чудовищно дорого. В сущности, он потребует абсолютной политической власти и полицейского государства, которое будет следить, чтобы не было нарушителей, и все равно это не даст никаких гарантий.

С какой стати сами полицейские или политики, отдающие им приказ арестовывать продавцов и покупателей генетических технологий, будут подчиняться закону? Как запрет алкоголя и наркотиков нередко приводит к тому, что власть имущие употребляют и продают алкоголь и наркотики, которые им поручено держать под контролем, технологии вроде редактирования эмбрионов будут слишком соблазнительны и для тех, кому поручено следить за соблюдением законов, и для тех, чей выбор эти законы призваны ограничивать.

Запрет на генетическое совершенствование будет особенно трудно соблюдать в обществах с низким уровнем доверия и высоким уровнем коррупции. Многие современные государства большие, многонациональные и мультикультурные. Соответственно, у них развитая экономика,