Вернуться в 80. Часть 4 - Игорь Перах

СССР. Руководит сектором системного проектирования. Его область — прикладная математика, теория принятия решений, автоматизированные системы и программное обеспечение. Обычный советский учёный, доцент.

Я сделал паузу, давая полковнику переварить информацию, а затем горько ухмыльнулся:

— А вот в восемьдесят девятом этот скромный математик придумает гениальную схему: брать на «АвтоВАЗе» новенькие «Жигули», продавать их за наличку, а деньги автозаводу возвращать... ровно через год. Казалось бы, ну и что? Подумаешь, отсрочка платежа,! А то, Петя, что в условиях начинающейся гиперинфляции тот миллион рублей, который он заберёт сегодня, через год превратится в копеечную тысячу. Завод получит пыль и фантики, а наш доцент — чистый, реальный капитал.

Я подался вперёд и тихо добавил:

— И поверь мне, Пётр Васильевич, это — самое безобидное и слабое из того, что он начнёт крутить дальше. И всё это случится не когда-нибудь в туманном будущем, а всего через два года. И этот учёный доцент станет вторым человеком в России, перед которым будут заискивать министры и генералы. Так что думай, Петя... Думай.

Я поднялся с кресла и, больше ничего не говоря, вышел из кабинета.

Проходя по тёмному, тихому коридору особняка к своей комнате, я чувствовал, как плечи наливаются свинцовой тяжестью.

Господи, — подумал я, отмыкая замок. — Я ведь ещё даже толком не начал всю эту бодягу, а уже устал так, будто в одиночку вагоны разгружал...

Глава 6 Просто класс

Тот, кто хоть раз пробовал вставать на горные лыжи, отлично знает: самое опасное на первых порах — это скорость. Вроде ты только слегка оттолкнулся палками, просто хотел немного покатиться, почувствовать снег, и вдруг — бац! — склон резко уходит круто вниз. И вот ты уже мчишься во весь опор, ветер свистит в ушах, а гора разгоняет тебя всё быстрее и быстрее, и остановить этот спуск уже невозможно.

Именно так события понеслись и у меня.

Однокомнатную квартиру в Москве я получил уже через месяц.район измайлово Новенькие «Жигули» замерли в выделенном гараже ещё через два. Информация по диверсионной программе Ветрова, которую я выдал на той ночной встрече, произвела в верхах эффект разорвавшейся бомбы.

Пётр Васильевич и Аркадий после того разговора просто исчезли с радаров — в органах закрутилась такая махина проверок и передела сфер влияния, что им было явно не до чаепитий со мной. Но надо отдать должное: свои обязательства они выполнили сполна. И квартира, и машина пришли по каналам Аркадия без единой задержки.

Вот только с водительскими правами вышла заминка. Мне весьма прозрачно намекнули, что в семнадцать лет за руль официально меня никто не посадит — законы СССР даже для КГБ оставались законами. Так что изволь дождаться совершеннолетия и сдавать сам. А до моих восемнадцати оставалось ещё долгих полгода…

Москва начала стремительно ускоряться, и я разгонялся вместе с ней.

Откровенные статьи про проституцию, наркоманию и рокеров на страницах газет уже никого не удивляли. Первые санкционированные митинги, длинноволосые хиппи на Арбате, споры о вере в Бога — всё это больше не пугало и не отталкивало советского человека. Общество жадно впитывало свободу.

И только нелегальный, теневой бизнес пока всё ещё сидел тихо, как мышь под веником, не решаясь высунуть нос на свет. Оно и понятно: цеховики и фарцовщики — народ тёртый, жизнь их научила осторожности. Власть им не раз показывала «кузькину мать» с реальными расстрельными статьями.

Но даже там, в подпольной тени, уже прорастали первые советские Рокфеллеры и Ротшильды. Время Перестройки, которое я помнил по истории, с каждым днём всё глубже оскаливалось и показывало свои настоящие хищные зубы.

Вопрос денег встал очень жёстко. Квартиру я получил абсолютно пустую, и, прикинув, что на минимальное обустройство мне потребуется тысячи две, не меньше, я откровенно приуныл. Москва уже тогда была городом весьма дорогим.

Но зато в квартире, как ни странно, уже стоял телефон. Тупо забрав раскладушку и пару стульев из квартиры внука Петра Васильевича, а также прикупив какой-то простенький стол, я окончательно перебрался в свой новый дом .

Каждый вечер, сидя над учебниками и зубря предметы, я по сто раз на дню натыкался взглядом в телефонный аппарат. Он почему-то казался мне единственной ниточкой, связывающей меня с Мариной. В конце концов, не выдержав, я заказал межгород на одно из воскресений — рассчитал так, чтобы у неё в Хабаровске было часов двенадцать дня.

Трубку сняли почти сразу. Послышался сухой,клик, и из динамика донёсся ровный, хорошо поставленный голос её матери:

— Да, я вас слушаю.

— Здравствуйте... — я слегка откашлялся. — А Марину можно к телефону?

Пауза. Короткая, отмеренная — ровно такая, чтобы я успел понять, что меня узнали.

— Здравствуйте, Игорь, — произнесла она наконец, и вежливость в её голосе была холодной, как мрамор в парадной. — Марины нет дома. И, если позволите, я скажу вам то, что должна была сказать ещё осенью. Вы взрослый мальчик, вы поймёте.

— Я вас слушаю, — глухо ответил я.

— У Марины сейчас всё складывается очень хорошо. Очень. Она наконец успокоилась, вернулась к занятиям, и рядом с ней появился человек, который относится к ней с должным уважением. Врач. Из хорошей семьи, с положением, со сложившимся будущим. Я не буду говорить о вас ничего дурного, Игорь, я вас, в сущности, совсем не знаю. Именно поэтому я и говорю то, что говорю.

Я молчал. Она восприняла это как разрешение продолжать.

— Вы ведь и сами всё понимаете. Вам семнадцать. У вас нет ни специальности, ни жилья, ни ясного представления о завтрашнем дне. Я вас в этом не упрекаю — в вашем возрасте это совершенно естественно. Но у Марины, в отличие от вас, есть что терять. И я не позволю ей потерять это второй раз. Один раз она из-за вас уже чуть не бросила институт.

— Я просто хотел...

— Я знаю, что вы хотели, — мягко перебила она, и в этой мягкости было что-то невыносимое. — Вы хотели услышать её голос. Это очень по-человечески. Но подумайте, будьте любезны, не о себе, а о ней. Она только-только собрала себя. Один ваш звонок — и всё начнётся заново: слёзы, бессонница, разговоры до трёх ночи. Вы этого добиваетесь? Вы её любите — или себя рядом с ней?

Я не нашёлся, что ответить. А она уже заканчивала — так же ровно, без единой лишней ноты:

— Я вас очень прошу.