Вернуться в 80. Часть 4 - Игорь Перах

Не звоните сюда больше. Не как враг, поверьте, — как человек, который желает добра вам обоим. Всего вам доброго, Игорь. Я искренне надеюсь, что у вас всё сложится.

Она положила трубку — аккуратно, без стука, точно на рычаг. Куда хуже, чем если бы швырнула.

Межгородская линия отозвалась частыми, тоскливыми гудками. Но за долю секунды до этого — сквозь тысячи километров проводов и шуршание эфира — из глубины хабаровской квартиры отчётливо и громко донеслось:

— Мама... Кто это?

Сердце сжалось так дико, с такой сухой, давящей болью, что на секунду стало просто страшно. Перехватило дыхание, будто в грудь вогнали стальной клин.

Я стоял посреди чужой, звенящей пустотой комнаты и смотрел вокруг. На голые стены, на стоящую в углу одинокую раскладушку, на лежащую на полированном столе связку тяжелых холодных ключей — от квартиры, от новеньких «Жигулей», от собственного гаража... Мечта любого советского человека. Мерило невероятного успеха.

Я стоял — и отчетливо, до тошноты понимал: мне это не надо. Вся эта мишура, все эти подарки от КГБ, эта квартира — мне ничего этого не надо! Без того единственного, родного голоса на том конце провода, который я только что слышал сквозь шум помех, мне всё это на хрен не сдалось. Всё обесценилось за какую-то долю секунды.

Я бессильно опустился на табурет возле окна и уставился в темноту за стеклом. А окно отсвечивало длинными, размытыми полосами — белыми огнями фар и алыми рубинами задних фонарей редких машин, ползущих по ночной московской улице. И эти белые и красные сполохи на темном стекле казались единственной живой деталью в мертвой тишине

Я поднялся с табурета, подошёл к аппарату и снова набрал межгородскую телефонную станцию.

На этот раз соединили быстро — минут через десять.

— Баб, привет! — услышал я в трубке такой знакомый, родной и тёплый голос.

— Запиши мой новый номер... Да, бабуль, это уже мой постоянный телефон. В Москве. Надолго.

— Да нет, бабуль, питаюсь я нормально, не переживай...

…Через два дня они появились. У Аркадия был раздосадованный, скисший вид, у Петра Васильевича — скорее удивлённый.

Они позвонили в дверь, когда я сидел на раскладушке и прямо из эмалированной миски уплетал макароны по-флотски.

Переступив порог, визитёры обнаружили из мебели только стул возле окна. Оба, одетые с иголочки, смотрелись не ко двору на фоне звенящей пустоты моих новых хором.

— Есть будете?

Оба посмотрели на миску, оглядели комнату и синхронно качнули головами.

— Как успехи?

— Да не очень, — пробурчал Аркадий, садясь на единственный стул и расстёгивая пальто.

— Да говори как есть, — вставил Пётр Васильевич. — Прокатили его наверху. Красиво, по всем правилам.

— Пока речь шла про брак и локальные сбои, никому дела не было, — Аркадий сжал кулаки. — Копай, веди разработку. А как выяснилось, что это программа всесоюзного масштаба, да ещё с выходом на агентуру, — тут же набежали лампасы. Дело, говорят, тебе не по чину, допуск не тот. Создали комиссию Центрального аппарата. Меня оставили привлечённым специалистом. На подхвате.

— В конторе всегда так, — усмехнулся Пётр Васильевич. — Пока картошку копаешь — незаменим. А как ордена замаячили — отойди, парад принимают другие погоны.

Я поставил миску на подоконник.

— Аркадий, ты же нелегал?

Он поднял голову.

— В смысле?

— Ну ты же двадцать лет за границей отработал. Ты бы источнику дал вывалить всё разом? Или по частям, глядя, что взамен дают?

— По частям, конечно, — буркнул он. И осёкся.

Помолчал. Расстегнул верхнюю пуговицу — жарко ему стало.

— Так то источник, — сказал он наконец, уже без прежней уверенности. — А то своя контора.

— Ага, — кивнул я. — В том и дело.

— Ты меня работать учить будешь? — вскинулся он.

— Тебя учить — только портить. Ты в своём деле разбираешься, я нет. — Я подошёл к плитке, налил себе чаю. Грузинский, дрянь редкостная, но другого в магазине не было. — Я про другое. Ты со своей конторой по одним правилам играешь, а она с тобой — уже по другим. Ты просто пока не заметил.

— Это ты к чему?

— К тому, что у вас как было? Есть система, ты в ней, всё понятно. Подвинули — обидно, но не смертельно, подождёшь, вернёшься. А дальше будет так, что ждать станет негде. Никакой системы, никаких правил. Только то, что сам в кулаке удержал.

Пётр Васильевич хмыкнул:

— То есть все друг друга жрать начнут?

— Не жрать. Просто каждый за себя. — Я отпил и скривился. — Люди-то те же самые останутся. Просто раньше человек не брал чужое, потому что боялся и потому что нельзя. А когда бояться станет нечего и «нельзя» отменят — возьмёт. И сам себе объяснит, что он в своём праве.

Аркадий смотрел на меня уже спокойнее.

— Ладно. И что я должен был сделать?

— Дать им Украину. Без всесоюзного масштаба, без агентуры. Пусть проверят. Подтвердилось бы — они бы сами к тебе пришли за продолжением. И вот тогда бы ты условия ставил.

Он помолчал. Потом хмыкнул, невесело.

— Я так с французами пятнадцать лет работал.

— Ну вот.

— Дожил, — он покачал головой. — Со своими надо как с французами.

— Не со своими. Просто своих скоро не останется. — Я пожал плечами. — Ты, кстати, не сильно расстраивайся. Комиссия ваша всё равно ничего толком не докопает, а через пару лет им будет вообще не до того.

— Так что теперь — сидеть и ждать у моря погоды? — с досадой проворчал Аркадий.

— Эх, Аркаша, Аркаша... — тяжело вздохнул Пётр Васильевич, покачав головой. — А я-то всё думал, почему Игорёк тебе вот так сразу всю информацию выложил? И только сейчас до меня дошло: тебе просто необходимо было вот так по носу щёлкнуть. Чтобы ты наконец понял, что времена изменились. Да и мне, старому, тоже полезно это понять...

Я посмотрел на полковника и неопределённо пожал плечами:

— Ну, так далеко я в своих планах не заходил, Пётр Васильевич. Но вот то, что вы ещё до старта, на берегу, не договорились — кто вы, куда идёте и зачем — вот это да, видать сразу.

Пётр Васильевич долго и молча смотрел на меня, будто пытаясь прожечь взглядом насквозь, а