Вернуться в 80. Часть 4 - Игорь Перах

Я откинулся на спинку кресла и молча посмотрел на него. И всё-таки надо было пить коньяк... Простая советская ментальность: если в такой компании человек не пьёт — значит, казачок засланный. Смешно, конечно, но ведь так оно и есть.

Я встал, взял со стола тяжёлую бутылку и налил коньяк в его бокал и в свой.

— Извини, Пётр. Я сделал это в первый и последний раз, — спокойно сказал я, пододвигая к нему хрусталь. — Но ты мне сейчас ответь: я прав или нет?

Полковник молча взял бокал, выпил его залпом и неохотно кивнул.

— Ты попросил дать ему информацию — я дал. Я дал вам настоящую бомбу, — продолжал я, глядя ему прямо в глаза. — Но ты, Пётр, не Аркадий. У тебя другой мир и другие возможности. Ты — аналитик, штабист. А он — практик, оперативник, финансист. И ты уж извини, но вам с ним скоро станет совсем не по пути.

— Да мы друзья с пятидесятого года! — грохнул кулаком по столешнице полковник, и лицо его налилось багровой краской. — Щенок! Что ты себе позволяешь?!

Я медленно отпил коньяк из своего бокала, чувствуя, как обжигает горло терпкий напиток, и продолжал спокойно смотреть на него.

— Ты когда это в следующий раз говорить будешь, ты в сторону смотри. Может, тебе это поможет понять, кому ты это говоришь, — сказал я, едва заметно кривя губы в горькой ухмылке. — Знаешь, я тебе историю расскажу, чтобы ты всё понял. Но сначала — войну... Войну вспомни! Когда друзья на фронт уходили, предавали, бросали друг друга в тылу и в окопах... Ведь было же, Пётр, скажи честно? Мы же сейчас не на коммунистическом собрании, чтобы друг другу сказки рассказывать.

— Было, — резко ответил он, и желваки на его лице заходили ходуном. — Но мы это железной рукой придавливали…

— Да хватит! — отрезал я, не дав ему договорить. — Хватит п…ь! Человек в сорок первом, человек в девяносто первом и человек в двухтысячном — это один и тот же человек, Петя. И далеко не все способны пройти испытание огнём и смертью. Но я тебе другое скажу: ещё меньше людей проходят испытание деньгами и властью. Потому что пуля убивает сразу, а большие деньги и абсолютная власть точат душу медленно, незаметно, но абсолютно верно.

— Вот куда он сейчас побежал, а? — я показал рукой в сторону закрывшейся двери и посмотрел на полковника. — В контору он поскакал! На Лубянку! Он с тобой хотя бы посоветовался? Обсудил, что именно говорить, как подавать информацию, какую выгоду из этого для нас выжать? Да чёрта с два! За новой медалью и генеральскими погонами он побежал. Поэтому я тебе и говорю: тот завод за Уралом разрабатывай сам, не надеясь на него. Хотя пока можно действовать и через него. Твоя главная цель — родных спасти, если я правильно всё понимаю. А его судьба — извини, это не моё дело. На данный момент он нам полезен хотя бы тем, что обещал с биржей помочь и деньги завести.

— Ну тебя... Я тебя вообще не знаю, — мрачно буркнул Пётр Васильевич, но опустился обратно в кресло и тяжело выпил коньяк. Покрутил в руках пустой хрустальный бокал, всматриваясь в отблески камина, и горько ухмыльнулся: — Хотя ты прав. Любит он и власть, и побрякушки... Как Лёнька Брежнев.

Я сел и отпил коньяк, глядя на Петра Васильевича поверх бокала.

— Так что за историю ты хотел рассказать? — спросил он.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Как объяснить человеку, который всю жизнь прожил в мире с понятными правилами, что скоро правил не будет вообще никаких? Он ведь сидит сейчас передо мной, полковник КГБ, и искренне уверен, что понимает, как устроено предательство. Ему кажется, что это когда враг вербует нашего или свой сдаёт своего. Что-то, что можно вскрыть, доказать, судить. Бедный. Он даже близко не представляет, что предательство скоро перестанет быть преступлением и станет нормальной деловой практикой.

— Понимаешь, Петя, — начал я, — вы тут все живёте с одним заблуждением. Вам кажется, что мир держится на слове, на чести, на том, что «мужик сказал — мужик сделал». Что если человек тебе двадцать лет друг, то он тебе друг. Так вот, я тебе сейчас расскажу две истории из своего будущего. И ты пойми главное: это не про мерзавцев. Это про совершенно обычных людей. Про таких, как ты и я.

Полковник нахмурился, но промолчал, потянувшись за бутылкой.

— История первая. Назовём её «Отеческая любовь», — я усмехнулся. — Жил-был один гениальный комбинатор. Звали его, скажем, Боря. Великий политический интриган, который на полном серьёзе считал себя королём мира, а всех остальных — фигурами на своей доске. И нашёл он себе молодого, тихого, скромного паренька. Приличного такого, вежливого, смотрящего в рот. И полюбил его, представь, почти как сына. Свёл с кем надо, выбил ему целую нефтяную империю, дал связи, за руку провёл в самые высокие кабинеты — туда, куда простой смертный и на пушечный выстрел бы не подошёл.

Я отпил коньяк.

— И вот тут, Петя, начинается самое трогательное. Они ведь не портили свою прекрасную дружбу такой пошлостью, как юристы и контракты. Зачем? Они же друзья! Они обнимались на деньгах, пили коньяк вот примерно как мы с тобой сейчас, и делили миллиарды буквально на пальцах. По-мужски. По-нашему. Старший отвечал за политическую «крышу» и связи, а младший — тихо, аккуратно, скромно — регистрировал все активы. На себя. Ну а на кого же ещё, он же почти сын.

Пётр Васильевич медленно поставил бокал. Он уже начал понимать, куда я веду.

— А потом старший поссорился с властью и убежал за кордон. И вот сидит он в Лондоне, деньги подходят к концу, и звонит своему любимому мальчику: «Слушай, сынок, отдай мою долю. Миллиардов пять, мы же так договаривались». Знаешь, что ответил «сын»? Он даже не стал прятаться и не бегать. Он спокойно пришёл в лондонский суд, посмотрел на своего благодетеля чистыми, честными, почти влюблёнными глазами и произнёс: «А ты, дорогой мой, никогда не был совладельцем. Ты был просто дорогой "крышей". Я тебе регулярно платил за услуги