Вернуться в 80. Часть 4 - Игорь Перах

что чётко знал: если не я, то враги через час будут у меня в доме. А ещё через два часа — в Тель-Авиве, где мои внуки. Вот поэтому мы и хлестались там, на ближневосточной земле, абсолютно не по-детски. Но того чувства, понимаешь... Прошлого, юношеского... Когда в советской армии флаг поднимали под гимн, и в глазах аж щипало от гордости — его больше не было. Жизнь, она ведь вообще не чёрно-белая. Она куда сложнее.

Я замолчал на пару секунд, покрутил в пальцах чашку. Полковник не торопил — он умел ждать, и по его глазам было видно, что каждое моё слово он раскладывает по своим внутренним полочкам. Я горько усмехнулся, вспомнив один случай из своей будущей жизни.

— В Израиле история была. Один конченый местный вор, наркоман, спёр сумку на пляже. Забежал там же, в общественной раздевалке, в кабинку, стал её потрошить в поисках денег или шмоток. И увидел, что в сумке — бомба. С часовым механизмом. И знаешь, что этот вор и торчок сделал? Он не сбежал. Он забаррикадировался в этой кабинке вместе с сумкой и орал как резаный на весь пляж, чтобы вызывали сапёров.

Я пожал плечами, глядя на ошеломлённого полковника.

— Его потом, когда всё обошлось, спрашивали: «Ты зачем это сделал? Зачем рисковал? Ты же просто воришка». А он сидит, его трясёт от кумаров, и он сквозь зубы говорит: «Так там же, на пляже, в этот момент только дети были. Каникулы же школьные начались...»

В кабинете повисла тишина. Пётр Васильевич медленно опустил чашку на стол и долго молчал, глядя куда-то мимо меня, сквозь стену. Что-то в его лице дрогнуло и поплыло — на мгновение из-под маски матёрого чекиста проступил просто старый, уставший человек.

— М-да… — наконец глухо выдавил он. — Вот и у меня так же. Сына я упустил, дочь — тоже… Внук вообще растёт олухом пропащим… — Полковник коротко кивнул на стену, за которой спала внучка. — Вот только она осталась. Настя. Последняя моя любовь и радость в этой жизни. Но, пожалуй, ты прав, Пахомов. Я за них, за своих детей, любого зубами загрызу. И плевать мне на флаги.

Он ещё несколько секунд сидел неподвижно, будто прощаясь с чем-то внутри себя. А потом медленно выдохнул, и я буквально увидел, как он собирает себя обратно — плечи расправились, взгляд затвердел, лицо снова закрылось. Пётр Васильевич резко, по-военному стукнул ладонью по столешнице, окончательно возвращаясь в привычную шкуру жёсткого аналитика.

— Ладно. С этим — всё. — Он произнёс это так, словно захлопнул дверь в комнату, куда только что меня ненадолго впустил. — Тогда два вопроса. Первый: я тебе верю. Но нам кровь из носу надо убедить Аркашу. Без его связей мы далеко не уедем. И второй… На, посмотри вот это.

Полковник пододвинул ко мне исписанный от руки лист бумаги. Разговор о душе кончился так же внезапно, как начался, — старик снова был на службе, и я послушно перестроился следом за ним.

— Тут заводы, которые я набросал по памяти. Предприятия, под которые мы прямо сейчас, используя мои рычаги, можем начать подминать базу и внедряться. Я разделил их на три списка. Первый лист — то, что взять легко. Второй — придётся побороться. Третий — будет очень тяжко, там зубы обломать можно.

Я взял исписанный лист, бегло пробежался глазами по названиям оборонных гигантов, нефтебаз и приисков. На пятой позиции моя рука остановилась. Я ткнул пальцем в строчку.

— Вот это, — сказал я, разворачивая лист обратно к полковнику.

Пётр Васильевич прищурился.

— Свердловский завод? «Уральские самоцветы»? Ювелирный подмять? Золотишко, бриллианты?

— Вот только не ювелирный, Пётр Васильевич, а парфюмерно-косметический, — спокойно уточнил я.

Полковник удивлённо вскинул брови:

— Почему? Я вообще-то думал про спиртовые ректификаты, водку, золото, алюминий… Это же живые, огромные деньги! Зачем нам бабские крема?

Я откинулся на спинку кресла и горько усмехнулся.

— Петя, послушай человека, который видел, как эта страна будет умирать. Спирт и водка? Да, деньги шальные. Но если ты влезешь в алкоголь, тебя сначала замучают акцизами и государственными проверками, а потом просто пристрелят. Водочные войны девяностых будут самыми кровавыми, там конкуренция пойдёт на уровне полного истребления.

Я наклонился ближе к столу, понизив голос:

— Золото? Алюминий? Редкие металлы? Да у тебя никаких танков не хватит, чтобы отстреливаться от всех желающих этот пирог оттяпать! Туда полезут все: международные синдикаты, кремлёвские олигархи, самые лютые бандитские группировки. Тебя со всеми твоими погонами КГБ просто перемелют в фарш и не заметят. Это слишком крупная добыча, на неё слетятся самые матёрые хищники.

Я снова ткнул пальцем в название фабрики.

— А вот это — идеальная маскировка. «Уральские самоцветы». Для всех вокруг это будет скучный советский заводишко, выпускающий дешёвое мыло, зубную пасту и тройной одеколон. Ни один бандит, ни один серьёзный чиновник в здравом уме не посмотрит в эту сторону. А зря. Потому что когда Союз рухнет и доллар взлетит до небес, импортная косметика станет обычным людям не по карману. А женщины, Петя, не перестанут хотеть быть красивыми даже в самый лютый кризис. Они последние копейки отдадут за крем для лица и шампунь. Маржа там будет колоссальная, сырьё копеечное, а главное — это тихие, безопасные деньги, которые не пахнут кровью. Мы отстроим империю под самым носом у хищников, и они поймут, сколько мы зарабатываем, только тогда, когда мы станем неприкасаемыми.

Полковник долго смотрел на меня, а потом медленно, одобрительно кивнул.

— Тогда второй вопрос, — Пётр Васильевич подался вперёд, понизив голос. — Нужно что-то, что докажет Аркаше твою ценность прямо сейчас. Он ведь сейчас в Первом главном управлении работает, в разведке. И ему кровь из носу нужно принести руководству «дичь» — крупную, неоспоримую добычу, колоссальный агентурный успех. Вот если ты через него такую «дичь» подкинешь, тогда он целиком и полностью будет в наших руках. И тогда, поверь, речь пойдёт уже далеко не о каких-то ста тысячах долларов. Ставки поднимутся до небес.

Я ничего не ответил. Повернулся и снова посмотрел в окно.

И вот тут холодный расчёт, которым я держался всё это утро, дал трещину. За стеклом разворачивался пронзительно красивый рассвет: морозное солнце нежной розовой поволокой медленно поднималось над чёрными, заиндевелыми верхушками подмосковных елей.

Перед глазами встал Хабаровск. Там осталась девушка, которую я любил больше жизни. И я сам, бросил её.