Вернуться в 80. Часть 4 - Игорь Перах

— Как... с сорок шестого? — он ошарашенно, с нескрываемым испугом уставился на меня, судорожно пытаясь переварить услышанное. — Сразу после войны, что ли?..

— Нет, Петя, — тихо, но отчётливо произнёс я. — Не из тысяча девятьсот сорок шестого. А из две тысячи сорок шестого…

Обратно мы ехали в полном молчании. «Волгу» вёл уже я — Пётр Васильевич после моего рассказа был не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Едва я закончил говорить, он трясущимися руками открыл бардачок, достал оттуда увесистую фляжку с коньяком и прямо из горлышка отполовинил её. Ровно половину махом заглушил, даже не поморщившись.

Я молча крутил баранку и терпеливо ждал, пока алкоголь хоть немного приведёт его в чувство.

— Так вот откуда такие знания… — хрипло произнёс полковник, когда колёса зашуршали по гравию у его дома, и я заглушил мотор. — И такое чёткое разложение фактов… И что, шансов вообще никаких?

— Никаких, — отрезал я, повернувшись к нему. — СССР не спасти.

Пётр Васильевич тяжело вздохнул, глядя перед собой на лобовое стекло.

— Ну хорошо… Это меняет многое. Но и объясняет, чёрт возьми, почти всё. Мне надо подумать.

Ужин начался через час, и это было самое молчаливое застолье в моей жизни. Пётр Васильевич сидел с каменным лицом и на меня принципиально не смотрел — переваривал информацию. Зато взгляды, которые то и дело кидала на меня Настя, были более чем красноречивы. Девчонка явно решила включить «синдром спасённого котёнка» в его полном, классическом клиническом варианте: «Ты меня ночью спас, ты за меня отвечал, значит — ты меня и люби».

«Твою мать… — думал я, ковыряя вилкой в тарелке. — Вот только этого мне сейчас не хватало. Верит он мне на самом деле или не верит — неважно. И в том, и в другом случае у этого старика хватит и связей, и сил, чтобы вывернуть меня наизнанку».

Я не знал, что со мной происходит, но, глядя на это довольно симпатичное, капризное личико блондинки Насти, я почему-то упорно видел перед собой совсем другие черты. Тёмные, глубокие глаза и антрацитово-чёрные волосы Марины. Моей Марины. Я просто физически не мог представить, что на её месте, рядом со мной, может оказаться кто-то другой.

Да уж, кажется, с каждым днём я всё больше и больше действительно становился пацаном. Проклятая биология брала своё. Молодое тело, бурлящие гормоны, свежая кровь... Вместо сухих, рациональных и холодных мозгов прожившего жизнь старика я всё чаще ловил себя на том, что начинаю думать сердцем. И это чертовски пугало.

Зайдя в свою комнату, я первым делом надёжно припёр дверь стулом. Горько улыбнувшись про себя, подумал: «Ну, хотя бы на это у меня мозгов хватило». После чего завалился на кровать.

Среди ночи я сквозь сон услышал, как кто-то аккуратно пытается повернуть ручку, проверяя замок, а потом тихо постучал. Настя. Я лишь молча отвернулся на другой бок и поглубже зарылся в подушку. Нет, ну а что? Кто обещал, что жизнь в семнадцать лет будет лёгкой?

Остаток ночи прошёл спокойно. Мне снова снился родной Хабаровск, снова эти пронзительные тёмные глаза и неуловимый, родной запах тонких духов... Наверное, впервые за весь этот сумасшедший месяц я чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Утром я по привычке встал ни свет ни заря. Залез под ледяной душ, чтобы окончательно согнать остатки сна, честно отжался от пола ровно сто раз и снова натянул вчерашний новый костюм — нормальной домашней пижамы мне в этом гостеприимном доме, пардон, так и не выдали.

Я вышел в коридор. Огромный дом ещё спал, окутанный предрассветной тишиной. Но когда я проходил мимо кабинета Петра Васильевича, то заметил тонкую полоску света, пробивавшуюся снизу из-под дубовой двери.

Я тихонько постучал и аккуратно приоткрыл дверь.

— Доброе утро, — негромко сказал я.

Полковник от неожиданности едва заметно вздрогнул. Увидев меня на пороге, он резким движением захлопнул лежавшую перед ним пухлую папку, быстро убрал её в сейф и, заслонив дверцу спиной, привычным автоматическим движением крутанул диск шифратора, запирая замок.

— Доброе утро. Садись, — он устало махнул рукой в сторону кресла.

— Не спится? — спросил я, присаживаясь напротив.

Пётр Васильевич тяжело покачал седой головой:

— И так сон в последнее время не к чёрту, возраст… А тут ещё этот твой ночной рассказ на просеке. И ведь, твою мать, Пахомов, ты меня за самое живое задел… Кофе будешь?

Я кивнул. Полковник взял с подставки дымящуюся медную турку и аккуратно налил мне в маленькую чашку. Кофе был крепким, чёрным и свежезаваренным. Похоже, старик провёл за этим столом всю ночь напролёт.

— Что конкретно? — спросил я, отпивая первый глоток.

Он буравил меня тяжёлым взглядом из-под седых бровей, не спеша, словно решая, стоит ли вообще начинать этот разговор.

— Там, на просеке... Ты сказал, что всё это ерунда — родина, флаг, идеология. Что главное — это семья и дети. И если надо будет сжечь половину земли ради своего ребёнка, ты сделаешь это не задумываясь.

Я молча кивнул и коротко повёл глазами в сторону стен и потолка — мол, здесь и стены могут иметь уши, не пишут ли нас. Полковник понял без слов и качнул головой: чисто, говори спокойно.

— Получается, для тебя родина вообще ничего не стоит? — хрипло, с затаённой болью спросил полковник.

Я вздохнул, повернулся и посмотрел в окно, за которым медленно разгоралось холодное февральское утро 1987 года. Я прекрасно понимал, как для него, старого чекиста, важен этот вопрос. И понимал, что от моего ответа сейчас зависит абсолютно всё. Но врать я не мог. Не имел права.

— Понимаешь... — я незаметно для самого себя снова перешёл на «ты». — Родина — это важно. И ты не должен меня слушать. Я — другой. Мой Советский Союз умер для меня больше пятидесяти лет назад. А потом была эмиграция. В моё время таких, как я, было слишком много. Знаешь, как говорят? Я из России-то уехал, а в Израиль так и не приехал. Ментально не приехал. Он мне родиной так и не стал.

Я сделал глоток горького кофе. Пётр Васильевич слушал не шевелясь.

— Да, я воевал, — тихо продолжил я. — И воевал не раз. Но я защищал не флаг на флагштоке. Я защищал свою семью. Я шёл в бой, потому