Дипломат. Игры компромиссов 4 - Владимир Неровитов

— Вот что, Константин Иванович, сначала я встречусь с этим летуном в официальном порядке. А там посмотрим, — Кузнецов жестко посмотрел на друга. — Но если что-то пойдет не так, я подставляться не стану, прости.

— Игорь, ты знаешь, я не любитель пафосных речей, — ответил Стрелец. — Но вспомни историю, как ломались судьбы целых поколений из-за того, что в нужный момент кто-то наверху струсил, перестраховался или просто побоялся нарушить инструкции и процедуры. Так рушились великие империи.

Риск действительно существовал, но, с точки зрения Стрельца, он был связан не с личностью Нойера, а с элементом случайности. Если об его участии в интервью станет известно, скандала не избежать. Но весь его опыт, знания человека из будущего говорили: «Действуй! В противном случае может быть поздно!» «В конце концов, не зря же меня вырвало из привычной среды закинуло на полвека назад!» — подумал Стрелец, окончательно отбрасывая сомнения.

* * *

Фридрих Нойер находился в творческом отпуске — он заканчивал свою новую книгу — и в этот день в редакцию не собирался, но странная новость о советском угонщике военного самолета не давала немцу покоя.

В редакции стоял привычный полуденный гул. За время его отсутствия ничего не поменялось. Этот шум журналист мог бы узнать из тысячи других: монотонный, а порой даже яростный стук десятков пишущих машинок, резкие звонки телефонов, крики начальства и шуршание свежих оттисков. В воздухе висел такой плотный шлейф табачного дыма от крепких сигарет, что к концу дня одежда пропитывалась им насквозь. Пахло кофе, типографской краской, сыростью от мокрых плащей, сваленных на вешалки у входа, и тем особым, едва уловимым ароматом нервозности, который всегда предшествует выходу очередного номера.

Нойер расположился за своим рабочим столом, с нежностью поглядывая на коллег. Все-таки он любил свою профессию и тех, кто посвятил ей жизнь. «Когда-нибудь непременно напишу роман о наших газетных буднях», — подумал он. Философские размышления писателя прервал Ханс Вюнтц — молодой, амбициозный стажер, чей чрезмерный энтузиазм обычно вызывал у Нойера скептическую усмешку. Фридрих не любил суеты. Сейчас глаза парня горели лихорадочным блеском, а в руках он сжимал длинный хвост телетайпной ленты.

— Фридрих! Ты видел? Это же невероятно! Из ГДР ушел советский военный самолет! Настоящий истребитель-бомбардировщик! Упал где-то под Брауншвейгом! — Ханс едва не задыхался от собственной скорости, размахивая бумагой. — Весь Бонн стоит на ушах, у здания Министерства обороны уже толпятся репортеры! Пилот сдался властям и просит политического убежища!

Нойер даже не вздрогнул. Он спокойно потянулся к нагрудному карману пиджака, достал роговые очки, аккуратно протер стекла белоснежным носовым платком и водрузил их на переносицу. Лишь после этого, с подчеркнутой медлительностью, он взял из рук дрожащего от нетерпения стажера сероватую ленту телетайпа. Жизнь научила его запоминать первые впечатления, не путать их с эмоциями и не торопиться с выводами, не разобравшись в ситуации до конца.

— Охолони, Ханси! Если бежать впереди паровоза, рано или поздно попадешь под состав, — он строго посмотрел на молодого и горячего коллегу поверх очков.

«…советский лейтенант авиации Алексей Карпович Гордеев… новейший сверхзвуковой истребитель Су-7БМ… пересек границу в районе Браунлаге на предельно малой высоте… радары противовоздушной обороны НАТО не зафиксировали вторжение в воздушное пространство Федеративной Республики…»

По мере того как глаза Нойера скользили по строчкам, его густые тронутые сединой брови медленно ползли вверх, а взгляд становился все более недоверчивым и сосредоточенным. Фридрих, в отличие от миллионов обывателей, которые в ближайшие дни будут восхищаться «отважным русским парнем, выбравшим свободу», сразу споткнулся о профессиональные нестыковки. Каждая строчка новостной сводки кричала о том, что эта история шита белыми нитками.

— Су-7БМ… — очень тихо, почти неслышно пробормотал Нойер, побарабанив длинными пальцами по краю стола. — Устаревшая машина, не представляющая особой ценности для НАТО. Неизвестный лейтенант идет на ней на бреющем полете, прямо под брюхом у натовских радаров. А потом, уже над нашей территорией, вдруг закладывает вираж, разворачивается обратно на северо-восток… Он по ошибке залетел на чужую территорию? А теперь просит политического убежища? Не проще ли было признать оплошность и вернуться домой без особых последствий?

— Фридрих, но это же чистая сенсация! — не унимался Ханс, наклоняясь к самому его уху. — Это же символ победы западной демократии над коммунистическим режимом! Мы должны первыми дать его развернутый портрет, рассказать о его мотивах! Замолви за меня словечко перед главным, пусть даст мне шанс.

— Ханси, рано тебе еще разбираться в подобных сенсациях! — Нойер с сожалением посмотрел на стажера. — Здесь все совсем не так просто, как кажется.

— Да что тут непросто? Советский пилот ушел на Запад вместе с суперсекретным истребителем! Вот это заголовок! — верещал Вюнтц.

— Ханс, тебя еще не допустили до темы, а ты уже сделал кучу ошибок, иди лучше принеси мне кофе.

— Ну вот снова… — возмутился стажер. — Я так до пенсии буду всем за кофе гонять.

— У тебя три варианта, Ханси: либо ты научишься думать и станешь журналистом, либо действительно будешь бегать за кофе… либо меняй профессию! — беззлобно усмехнулся Нойер. — Для начала читай внимательно! Не пилот, а техник, и истребитель не последнего поколения…

— Откуда ты знаешь?

— От верблюда! Хочешь писать на такие темы, изучай матчасть. Все, иди! Рано тебе еще заниматься перебежчиками.

Журналист подошел к высокому окну, выходившему на шумную, залитую дождем улицу. Черные лакированные «Мерседесы», агрессивные BMW и автомобили попроще медленно ползли сквозь серую изморось. Но он думал о другом. Слишком невероятным выглядел побег какого-то там техника на реактивном (!) самолете. Поверить, что такое могло произойти само по себе у озабоченных секретностью сверх всякой меры русских, было просто невозможно.

Как политический аналитик, Фридрих Нойер слишком хорошо понимал хрупкость того, что назвали «разрядкой». Новая восточная политика канцлера Вилли Брандта, исторический договор в Москве, недавнее подписание соглашений в Бонне — все это было гигантским, невероятным тектоническим сдвигом. Мир, четверть века балансировавший на грани ядерного уничтожения, впервые получил передышку. Идея мирного сосуществования, которую так упорно продвигал Леонид Брежнев, казалась выстраданной, но у нее было слишком много врагов. По обе стороны железного занавеса. По обе стороны Берлинской стены.

Нойер глубоко затянулся, не замечая, как пепел падает на подоконник. Разрозненные факты складывались в довольно пугающую картину. «Кому выгоден этот угон именно сейчас?» — он задал себе главный вопрос любого расследования. Ответ лежал на поверхности.

В Москве далеко не все были в восторге от миролюбивой политики советского Генсека. Старая партийная гвардия, некоторые представители Министерства обороны во главе со стареющими маршалами, сторонники Суслова, привыкшие видеть мир исключительно сквозь призму противостояния