Дипломат. Игры компромиссов 4 - Владимир Неровитов

«В Кремле зреет заговор, — внезапно Нойера осенило, и от этой мысли у него по спине пробежал неприятный холодок. — Жесткий номенклатурный заговор с целью свалить Брежнева или как минимум полностью связать ему руки перед поездкой в США. И этот Гордеев — вовсе не перебежчик. Он — засланный казачок. Живой таран, призванный пробить непреодолимую брешь в дипломатических усилиях обеих стран».

Журналист представил себе, как дальше будет развиваться этот дьявольский сценарий, написанный неизвестно кем и где. Сейчас правая пресса Германии поднимет дикий вой. Начнут обвинять правительство Брандта в благодушии и мягкотелости. «Смотрите, — будут писать, — радары НАТО ослепли, советские ядерные бомбардировщики могут беспрепятственно падать на нашу землю, а канцлер в это время подписывает договоры о дружбе с этими варварами!»

В ответ в Москве поднимут голову заговорщики и потребуют от Брежнева свернуть провалившуюся разрядку. Что-то вроде: «Леонид Ильич, ваша дружба с Германией завела нас в тупик. Немцы укрывают советского преступника, а НАТО тем временем потрошит наш самолет. Западу наплевать на наши интересы. Хватит играть в мир, пора возвращаться к политике силы».

— Вот дерьмо! — Нойер не заметил, что произнес эту реплику вслух.

Он бросил окурок в жестяную пепельницу и направился в кабинет главного редактора. Вальтер Айзенберг, так же как и Нойер, был озабочен русским перебежчиком. И хотя на первый взгляд вся эта история так и просилась в руки, как настоящая сенсация, Айзенберг сомневался.

— Вижу, друг, не одного тебя обуревает беспокойство, — вместо приветствия произнес Нойер.

— Видит Бог, здесь есть чего опасаться. — ответил Айзенберг.

— Вальтер, отдай тему мне.

— Как ты себе представляешь, твои коллеги уже выстроились в очередь, а ты вроде как в творческой командировке⁈ — главред строго посмотрел на Нойера сквозь толстые стекла очков.

— Лучше пережить недовольство коллектива, нежели оконфузиться перед читателями, особенно учитывая авторитет нашего издания, — как ни в чем не бывало заметил Нойер.

В глазах Вальтера Айзенберга промелькнуло нечто похожее на тоску.

— Вот скажи мне, Фридрих, и чего этому придурку не сиделось дома?

— Полагаю, этот вопрос сейчас задаем не только мы. Так договорились?

— Договорились.

* * *

Леонид Ильич Брежнев сидел в глубоком плетеном кресле на крытой застекленной веранде. На нем был простой, видавший виды шерстяной кардиган крупной вязки и мягкие домашние туфли — на даче он позволял себе менее протокольный внешний вид. Напротив устроился Андрей Андреевич Громыко.

В отличие от внешне расслабленного хозяина дачи, Министр иностранных дел СССР оставался верен себе: строгий темно-серый костюм, безупречно завязанный галстук, идеально отглаженная сорочка. В народе, правда, особо не вдаваясь в подробности, но с гордостью повторяли приклеившееся к нему на Западе прозвище «Мистер Нет». Но сейчас, один на один с Брежневым, Громыко выглядел не грозным дипломатом, а глубоко озабоченным человеком.

На низком столике перед ними остывал крепкий чай, рядом лежала не распечатанная пачка сигарет. Врачи и окружение строго следили за тем, чтобы Леонид Ильич не курил, но в моменты сложных раздумий Генеральный секретарь всегда держал табак под рукой, просто ради ощущения, что он все еще присутствует в его жизни.

— Значит, говоришь, молчит наш летун? — чуть хрипловатым голосом в нос спросил Брежнев, не глядя на собеседника.

— Молчит, Леонид Ильич, — отчетливо ответил Громыко, слегка подавшись вперед. — По донесениям нашей боннской резидентуры, немецкие коллеги изолировали его на военном объекте под Брауншвейгом. Официально они заявляют, что лейтенант Гордеев находится в состоянии глубокого психологического шока и отказывается от контактов. По нашей информации, к нему пока не допустили даже американцев из ЦРУ.

— Значит, сомневаются, — заметил Брежнев.

— Да, — подтвердил министр иностранных дел. — Немцы сами в глубокой растерянности. Они боятся не меньше нашего.

Брежнев тяжело вздохнул, взял с блюдца кубик сахара-рафинада, покрутил его в пальцах и бросил обратно.

— Боятся, говоришь… — повторил он с усмешкой. — Ты мне скажи честно, как министр и как член Политбюро: ты веришь, что парень из простой семьи, комсомолец, в двадцать три года в одиночку задумал такое? Хладнокровно угнал истребитель, не имея никакого опыта пилотирования? Да еще так удачно, что прошел на бреющем прямо под носом у трех десятков поднятых по тревоге МиГов и всей натовской противовоздушной обороны? А завтра какой-нибудь одиночка уведет ракету с ядерной боеголовкой? Так получается? И наши маршалы снова будут трясти погонами и доказывать, что это случайное стечение обстоятельств? Нет, Андрей, это — тухлятина. Политика, которая пахнет дерьмом.

Громыко осторожно поправил очки. Он слишком хорошо знал характер Генерального секретаря, чтобы перебивать его в подобные минуты. За внешней простотой и добродушием Брежнева скрывался колоссальный опыт партийной борьбы, интуиция человека, переигравшего целую плеяду лучших партаппаратчиков, и выстроившего сложнейший баланс сил внутри Кремля.

— Ваша интуиция вас не подводит, Леонид Ильич, — согласился Громыко. — По моему мнению, Гордеев — не просто, пешка, а тщательно подготовленный диверсант. Над нами теперь будут смеяться: чего стоит пресловутая советская армия, если не надо даже быть летчиком, чтобы угнать истребитель-бомбардировщик. Наши ястребы немедленно потребуют увеличить военный бюджет.

— А денег нет, Андрей! — подвел невеселый итог Леонид Ильич. — И взять мы могли их только там, куда перекатился этот гаденыш.

На веранде установилась гнетущая тишина. Слышно было только, как капли теплого летнего дождя мерно стучат по стеклу. Два самых влиятельных человека в советской внешней политике столкнулись с серьезнейшим вызовом. Противостояние внутри партии скатилось из разряда идеологических споров и стратегических дискуссий в опасный заговор. Лучше кого-либо другого в стране Леонид Ильич знал, еще одного десятилетия изоляции Советский Союз не переживет. Что может произойти на руинах ядерной державы, он боялся себе представить. Но эту перспективу Брежнев обсуждал только с Андроповым.

Глава 12

ДОПРОС

Черная посольская «Волга» с дипломатическими номерами двигалась на северо-восток. Где-то там в густых хвойных лесах недалеко от Брауншвейга, до принятия окончательного решения немецкие власти держали перебежчика Гордеева. Дождь, зарядивший с самого утра, превратил окружающий пейзаж в унылую серую стену. Расположившись на заднем сиденье, Игорь Прокопьевич Кузнецов прокручивал в голове возможные сценарии предстоящего допроса. И ни один из них не казался ему достаточно убедительным. Проблема заключалась в том, что он не имел ни малейшего представления о человеке, с которым придется иметь дело. Кузнецов не был даже уверен в том, что имя и фамилия угонщика являются настоящими.

В кармане его модного песочного цвета тренча лежала официальная бумага — выданное МИДом ФРГ и скрепленное печатью Федерального ведомства по охране конституции разрешение на