Дипломат. Игры компромиссов 4 - Владимир Неровитов

скрипом, словно из последних сил, гоняли воду по лобовому стеклу. Полковник смотрел на бегущие по нему капли, но мысленно был уже далеко. Игорь Прокопьевич не увидел в беглом технике идейного диссидента, не увидел он и расчетливого обывателя, для которого Запад — это всего лишь колбасная альтернатива. Да и заговорщик из него был никакой. В сознании полковника Гордеев все больше и больше приобретал черты человека, которого случайно занесло в чужую историю. И он, как профессионал, обязан был вскрыть правду, какой бы она ни оказалась.

Что бы там ни говорил этот напыщенный индюк Вебер по поводу слишком вольных допущений со стороны резидента, Кузнецов чувствовал собственную правоту. Он был уверен: найдя ответ на вопрос, почему уже после разворота обратно на восток Гордеев передумал, он сможет приблизиться к разгадке.

«Почему в самый последний момент этот парень резко рванул штурвал и все-таки увел самолет на лес, а не на город? — полковник прислонился лбом к прохладному боковому стеклу. — Одумался? Испугался? Пришел в себя? Захотел жить? Или, оказавшись один на один со смертоносной махиной в небе, наконец почувствовал себя свободным от обязательств? А может, просто перепутал на нервной почве?»

Кузнецов прикурил очередную сигарету, глубоко затянулся и выпустил струю сизого дыма. Нет, Гордеев не выглядел неврастеником или сбитым с толку от паники дурачком. В его действиях прослеживался очевидный смысл.

«Кстати, а почему он сбросил топливные баки? — Кузнецов напрягся. — Вебер и его аналитики из MAD уверены, что лейтенант сделал это исключительно для достижения лучшей маневренности и облегчения веса капризного Су-7БМ. Логично. Но если посмотреть шире? Сбросить баки, в которых еще плескалось топливо, означало минимизировать риски, чтобы при падении машины не произошло колоссального взрыва. Выходит, он сознательно лишал самолет его главного огненного потенциала».

Но самый главный вопрос касался не действий напуганного техника в небе. Он касался тех, кто остался внизу.

«И как так получилось, что „земля“ никак не смогла противостоять угонщику? — резидент с силой затушил сигарету о край скрытой в подлокотнике пепельницы. — Аэродром Гроссенхайн — это не заштатный аэроклуб ДОСААФ где-нибудь под Костромой. Это база первого удара шестнадцатой воздушной армии в ГДР. Там мышь не проскочит без разрешения. Чтобы старший техник мог спокойно запустить тяжелый сверхзвуковой двигатель, вырулить на полосу и взлететь при закрытом небе — в тот день полеты были отменены, — наземные службы должны были оглохнуть и ослепнуть… Намеренно! Такое впепчатление, что все это поднятые по тревоге вояки только и делали, что обеспечивали Гордееву коридор на Запад».

Ответы на все эти вопросы категорически не нравились Игорю Прокопьевичу.

* * *

После того как назойливые визитеры покинули перебежчика, Гордеева перевели в другое крыло здания. За несколько дней, проведенных на базе Бундесвера, он уже успел привыкнуть к условиям содержания. Комната, которую ему выделили, была скромной, но в ней имелось все необходимое для жизни. Узкая армейская кровать со стороны выглядела невзрачно, но матрас был отличный, постельное белье — белоснежным, а серое шерстяное одеяло — на удивление теплым.

Кормили отлично. Хотя он к такому обилию мяса и овощей не привык. Не хватало только свободы. На прогулки выводили в сопровождении, а предназначенный для этого бетонный пятачок был слишком мал.

Еще техник отчаянно тосковал по работе руками. Он настолько привык разбирать и собирать сложные авиационные механизмы, что сейчас, сидя без дела, испытывал самый настоящий стресс. Именно эта вынужденная праздность, а вовсе не страх немедленной расплаты за содеянное, заставляла парня нервничать, краснеть и покрываться липким потом. Сколько себя помнил, Алексей всегда что-то мастерил. В остальное время он либо спал, либо мастерил что-то другое. Вынужденная пустота незаполненных ничем полезным дней сводила его с ума.

Чтобы чем-то себя занять, Алексей принялся методично обследовать свою камеру. Сработало привычное желание разобраться в устройстве любого механизма — ему захотелось нащупать границы этого нового, стерильного мира, в который его заперли немцы.

Он опустился на колени у края армейской койки. Провел пальцами по местам сварных швов, проверяя качество стыков стального каркаса. Они были идеальными, фабричными. Алексей попробовал покачать кровать, но тяжелые анкерные болты, намертво вогнанные в бетонный пол, держали конструкцию намертво. Тогда он переключился на стол. Дешевый на вид серый пластик оказался невероятно плотным. Под столешницей не было ничего, что можно было бы подцепить ногтем.

Гордеев поднялся, подошел к массивной бронированной двери и осторожно прикоснулся ладонью к гладкому металлу. Алексей затаил дыхание, прижался ухом к прохладной поверхности и прислушался. С той стороны, из коридора, доносились приглушенные голоса — было слышно, как переговариваются часовые. Он пожалел о том, что в школе и училище ни в грош не ставил уроки немецкого. Различать удавалось лишь отдельные, лающие интонации чужой речи, но уловить общий смысл разговора конвоиров оставалось для него непосильной задачей.

У него возникло ощущение, что этот замок, эта дверь, привинченная к полу мебель — все вокруг было спроектировано с одной целью: лишить его малейшего контроля над ситуацией.

Алексей вернулся на койку, обреченно растянулся на матрасе и уставился на черную полусферу видеокамеры под потолком. Визит этого чекиста смутил перебежчика. Хотя в глубине души он оставался уверен, что немцы его не выдадут, червь сомнений уже начал свое разрушительное дело.

«Если все пойдет так, как и обещал генерал, и за мной действительно приедут американцы из ЦРУ, — рассуждал Гордеев, — то они ведь не заставят меня до конца дней гнить в подобных одиночках?»

«А если не придут?»

«А если заставят, и я больше никогда не увижу ни природы, ни нормальной жизни?»

«А вдруг вместо политического убежища меня будут судить?» — Гордееву стало не по себе. То, что там, дома, казалось таким простым и очевидным, на глазах превращалось в обман и иллюзию.

«Неужели он меня обманул?» — эта мысль о генерале обожгла его изнутри.

Гордеев сделал попытку вспомнить, с чего все началось. Был ли точкой отсчета день, когда генерал застал его за тренажером, или все произошло гораздо раньше, когда инструктор Вадька Киреев пригласил его на этот тренажер?

'Тогда получается, что Вадька все знал с самого начала и намеренно заманил его к себе? Вот это друг так друг! — внезапно пришло ему в голову.

От этой догадки Алексея бросило в жар. Ему вспомнился тот вечер в учебном классе, услужливая улыбка Киреева и его ненавязчивое: «Да ладно тебе, Лех, посиди в кабине, покрути штурвал, никто не узнает». Теперь все выглядело иначе.

Ему вдруг захотелось, чтобы этот комитетчик вернулся. На какое-то мгновение этот Кузнецов показался