Дипломат. Игры компромиссов 4 - Владимир Неровитов

однократное посещение советского гражданина Алексея Гордеева. Вот она-то точно настоящая. Кузнецову даже не пришлось поднимать все свои связи в БНД, чтобы получить этот документ. Немецкая сторона рассчитывала на советского резидента едва ли не больше, нежели его собственное начальство, поскольку лучшим выходом для всех считала добровольное согласие Гордеева на депортацию.

Путь был неблизкий. Бонн и Брауншвейг разделяло без малого четыреста километров. Но и он подошел к концу. Попетляв по околицам этого нижнесаксонского города, «Волга» углубилась в лес и наконец затормозила перед массивными стальными воротами, перегораживавшими лесную дорогу. Высокий сетчатый забор, увенчанный рядами колючей проволоки, уходил в обе стороны, растворяясь в тумане. Это был бывший полевой аэродром Люфтваффе, а ныне — закрытая база Бундесвера.

Створки медленно разъехались. К машине решительным шагом подошел унтер-офицер в серой форме. Судя по тому, что немец не задавал лишних вопросов, лишь проверил документы и разрешение, Кузнецова на базе ждали. Через пару минут он дал отмашку, и шлагбаум, отделявший КПП от основной территории базы, поднялся.

— Прямо и направо — строение 4Н, — произнес военный, возвращая документы. — Вас там встретят.

«Волга» медленно покатила по бетонным плитам мимо приземистых кирпичных казарм, радарных вышек с неспешно вращающимися сетчатыми антеннами и глухих ангаров. Кузнецов подумал, что в одном из них вполне могут находиться обломки разбившегося при угоне советского истребителя.

Машина остановилась у двухэтажного здания из серого бетона. На углу слева от входа масляной краской было аккуратно под трафарет выведено «4Н». Каких-либо иных опознавательных знаков, которые могли бы пролить свет на предназначение строения, резидент не заметил. На крыльце их уже ждали. Высокий, подтянутый мужчина в гражданском костюме и сером плаще курил сигарету, прикрывая ее от дождя ладонью. Это был правительственный советник Арнольд Вебер — официальный представитель военной контрразведки MAD, которому поручили сопровождать советского резидента.

— Господин полковник, — Вебер приветственно кивнул, когда Кузнецов вышел из машины.

Говорил он на хорошем, почти без акцента русском языке. «Интересно, где его так натаскали?» — подумал Кузнецов, но спрашивать не стал. Пока, во всяком случае. Федеральное правительство идет на этот беспрецедентный шаг исключительно в рамках демонстрации доброй воли и ради укрепления двусторонних отношений. Но я обязан предупредить вас о регламенте.

— Я внимательно вас слушаю, господин Вебер, — спокойно ответил Кузнецов, поправляя шляпу.

— Тридцать минут. У вас имеется полчаса, чтобы разговорить вашего соотечественника, — немного медленнее чем носитель языка произнес немец, пока они шли по безликим коридорам. — Никаких магнитофонов, никаких фотоаппаратов. Запись беседы разрешена только от руки. Я буду присутствовать в комнате. Разговор ведется исключительно на русском языке, без использования кодовых фраз или намеков. При малейшем нарушении правил я буду вынужден прервать встречу. Вы согласны?

— У меня нет причин нарушать ваши правила, — с достоинством ответил Кузнецов, не в его интересах было портить отношения с этим человеком.

Они спустились в полуподвальное помещение, где около бронированной двери дежурили двое вооруженных солдат. Вебер кивнул охране. Один из военнослужащих повернул тяжелый рычаг запора, и дверь с глухим стуком приоткрылась.

— Прошу вас, — контрразведчик сделал приглашающий жест, пропустив вперед Кузнецова.

Комната для допросов была устроена по всем канонам спецслужб. Никаких окон. Стены обшиты звукопоглощающими перфорированными плитами приятного светло-серого цвета. Длинный прямоугольный стол из дешевого пластика, намертво привинченный к полу, и три тяжелых стула. В верхнем углу под самым потолком тускло поблескивал темный глазок встроенной видеокамеры — Кузнецов ни на секунду не сомневался, что немцы ведут запись. На стуле напротив входа, ссутулившись и зажав руки между коленями, сидел лейтенант Алексей Гордеев.

При виде полковника перебежчик вздрогнул. Его лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли глубокие темные тени. Но во взгляде резидент не увидел ни страха предателя, ни облегчения выбравшего свободу диссидента. Только промелькнула какая-то странная, даже неуместная тоска. Но и она быстро сменилась выражением ожидания.

Кузнецов не спеша снял тренч, аккуратно перекинул его через спинку свободного стула и сел напротив бравого техника. Немецкий коллега остался стоять у двери.

В комнате стало тихо. Слышно было только, как гудит система вентиляции, нагнетая сухой, безжизненный воздух. Кузнецов не торопился начинать разговор. Он внимательно, миллиметр за миллиметром изучал парня, сидевшего перед ним. С высоты своего огромного опыта полковник понимал: первые секунды — самые важные.

Угонщик не проявлял никакой активности. Он даже не шевелился.

— Меня зовут Игорь Прокопьевич Кузнецов, — начал полковник. — Я представитель Союза Советских Социалистических Республик.

Перебежчик молчал.

— Сомневаюсь, что игра в молчанку ускорит достижение ваших целей, — продолжил резидент. — Чем быстрее вы ответите на мои вопросы, тем быстрее в вашей жизни появится определенность.

— Что именно вас интересует? — Гордеев впервые пристально посмотрел в глаза представителю страны, которая еще совсем недавно была для него родной.

— Начнем сначала, — невозмутимо произнес Кузнецов. — Как вас зовут?

— Гордеев Алексей Карпович.

— Это ваше настоящее имя?

— Странный вопрос…

— Вы не ответили.

— Да, это мое настоящее имя. И вот еще что: я совершил этот шаг осознанно, — голос лейтенанта окреп, зазвучал ровно, даже монотонно. Так обычно школьники отвечают у доски зазубренный, но не понятый до конца материал. — Как авиационный техник полка, я имел полный доступ к материальной части на аэродроме Гроссенхайн. В ходе плановых ремонтных работ я воспользовался отсутствием дежурного караула, занял место в кабине истребителя и запустил двигатель. Мои действия были продиктованы исключительно идеологическими соображениями и нежеланием далее оставаться в рядах Советской армии.

Кузнецов не перебивал. Он сидел неподвижно, положив руки на стол, и внимательно следил за микромимикой парня. Легенда была гладкой, юридически вполне подходящей для получения статуса политического беженца. Если бы не одно «но».

— Логично излагаете, Алексей Карпович, — негромко произнес резидент. — Только скажите мне, Гордеев, как так вышло, что простой техник, пускай и лейтенант, умудрился без всякой летной подготовки поднять в воздух тяжелый в управлении сверхзвуковой истребитель-бомбардировщик? Да еще так удачно, что прошел на бреющем полете прямо под носом у всей натовской противовоздушной обороны?

— Да, я никогда не летал, но зато я тренировался на тренажере.

— На тренажере? Вот как?

— Да, на летном тренажере. Вы не подумайте, — в глазах перебежчика проскользнуло что-то искреннее. — Я это делал в свободное от смен время.

— Вы ведь не просто летели по прямой. Вы, Гордеев, перед катапультированием заложили поворот обратно на северо-восток. Хвостом к Бонну, носом к Берлину. Зачем?

— Это получилось случайно.

— Куда ты должен был направить самолет? — Кузнецов перешел на ты.

— Не понимаю вашего вопроса. Я просто не хотел больше жить в СССР.

— Кто дал тебе задание? — в голосе резидента послышалась прямая угроза. Отвечай!

— Господин полковник, — вмешался