Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

Посреди неохотно отступающей ночи зажглись огни, зароптали разбуженные громкими криками жители. Зашуршал на подстилке задремавший старик, тяжело поднимаясь, шаркающими шагами приблизился к двери.

С трудом разорвавшие поцелуй, Ульв и Вигдис замерли. Голодные, пылающие, не получившие того, чего так отчаянно жаждали. Шумно дыша, Ульв опустил голову, уткнулся лбом в ее ключицу. Раздался сиплый спросонья голос откашлявшегося Хаука:

– Ищут что-то у начала деревни, лошадей вижу… Ульв, не по твою ли душу пригнал воинов отец прекрасной девы?

Пальцы ульфхеднара сжали солому с такой силой, что костяшки побелели. Казалось, вот-вот лопнет кожа, польется алая кровь. От слов старика хмельной туман трусливо соскользнул с сознания, Вигдис сжалась, прижимая к себе напряженного друга.

А затем Ульв рассмеялся. Хрипло и грубо. В его глазах еще горело пламя, он почти сделал Вигдис своей, почти убедил ее принять себя.

– Видят боги, я выпотрошу Торстейна и буду пинать его голову до самого утеса Сваррвик… Давай, Вигдис… Давай помогу подняться, нам нужно уходить.

Глава 10. Убить рыжего щенка

Должно быть, великий праотец бедствий Локи прошел вдоль его пути. Играючи поддел нить жизни, небрежно завязал на ней узел. Должно быть, он был слишком самонадеян, отнимая ладонь от пульсирующей вены на тонкой светлой шее Вигдис. Великодушно оставляя ей ложный выбор. Может, он должен был быть прямым, как удар топора, сокрушающим, как щит, размозживший голову противника?

Торстейн мог думать вечно, но доводы смешивались с домыслами, оставляя грязные алые разводы, застилающие взгляд плотной пеленой.

На него смотрели пустые глаза самоуверенного безумца, а внутри распахивали голодные пасти древние чудовища. Сейчас он желал разрушить весь мир.

Его люди подняли шум у шатра еще ночью, завозились, взревели, пытаясь не пустить незваного гостя. Пока взбешенный конунг поднялся, чтобы отодвинуть полог из телячьей кожи, Хролфр успел обнажить свой меч. Утопающий в гневе доблестный викинг готов был пролить свою и чужую кровь, но, стоило ему увидеть выпрямившегося у выхода конунга, он пал на одно колено, поднимая вверх руку с зажатыми в ладони светлыми косами. О, Торстейн знал, что это значило. И был уверен в том, что снесет с плеч одну рыжеволосую голову, как только до нее доберется.

Тот самый мальчишка, вне всяких сомнений. Он помнил взгляд исподлобья, когда тощий юнец задвигал за спину Вигдис, не позволяя ее коснуться. Нечеловеческий, хищный. Будущий Провидец скалился так, как оголодавший за зиму волк, почуявший, что из зубов пытаются умыкнуть исходящий паром кусок мяса. И тогда Торстейн великодушно закрыл на это глаза, решил, что судьбы их уже определены и долг мальчишки – служить слепым гласом богов. Быть послушной псиной на цепи у ног великих. Когда своды прибежища нынешнего Провидца стонали и рушились, ему подумалось, что убирать его с дороги и не придется – безымянный, безродный, ни к кому не прибившийся недовоин сам исчезнет под глыбами, которые неохотно разбирали его люди.

Ошибся. Так глупо, по-детски самоуверенно. И эта оплошность стоила ему бессонной ночи, проведенной в седле, пока в голове металась и никак не желала сдохнуть одна пташка-мысль: «Ульв из Сваррвика – вор».

И теперь, едва не сгубив своего коня, лишившись восьми человек и возможности сжать пальцы на локте Вигдис, Торстейн почти сошел с ума от гнева. Зверел, отвешивая оплеухи единственному выжившему воину, лепечущему так, словно разум его угас.

«Он не человек. Не человек. Не оставили ни царапины… Я видел в его глазах зверя. Ульфхеднар выбрался из человеческой шкуры, как берсерки рвут свои на тяжелых костях. Я видел, конунг, я видел! Ты не понимаешь, нет-нет, мальчишку под руки ведут боги. На тощем звереныше не было ни единой царапины, он положил пятерых… Сам положил пятерых».

Восемь викингов не смогли принести ему рыжую шкуру.

И теперь, когда единственный сбежавший сумел указать ему путь, что видел Торстейн? С чем встретился?!

На краю поляны у водопада примостился небольшой аккуратный дом. Он разглядел очертания крыши, сумел рассмотреть голову выглядывающего ребенка. Но шаг вперед, и его обжигало пламенем. Выкручивало суставы, выгибался дугой хребет, а изо рта текла кровавая пена. Каждая попытка заставляла вспыхивать вязь голубых рун, испещривших валуны и высокие сосны на границе широкой поляны. Так ослепительно ярко, что их образ вырисовывался под прикрытыми веками. Сводило от ярости челюсти.

К нему навстречу вышел калека, изгнанник с клеймом, которое он нес на лбу так же гордо, как Торстейн носил свой титул. Хотелось рассмеяться, с нажимом пройтись пальцами по лицу, содрать с себя кожу и вывернуть, выжать. Выскользнуть из шкуры, которая показалась тесной.

До чего он опускается, боги?

– Где дочь Хролфра? – Вибрирующий от напряжения голос подхватил и швырнул в лицо бедняка ветер, он выл тысячью раненых зверей, вгрызался в тело, плясал в полах богато убранного плаща.

А человек перед ним расхохотался. Визгливо, так тонко, словно под кожей длинного, неказисто припавшего к земле мужчины скрывалось существо, которое лишь недавно обрело способность говорить и прикрываться людской личиной. Забавляясь, он качнулся на костылях вперед, затем назад, поднял перемазанный в смоле и потемневший от грязи указательный палец, постучал себя по виску.

– Подумай, конунг, это же легко. Вигдис там, где ее душа. Забавно, а? Душа, бегающая с волками на четырех лапах. – Смеясь, он прищурил глаза, завалилась набок голова. Словно наблюдающий за ним тяжелым взглядом Торстейн не правителем был – неразумным ребенком, до которого снизошли с ответом ваны и асы. – Не гневи богов, ступай. Их уже не достать.

О, в гневе Торстейн был куда страшнее любого бога. Захотелось стереть улыбку с губ утлаги[23], заставить его позабыть о возможности стоять прямо, заставить пресмыкаться, целуя грязь у собственных ног. Торстейн сделал резкий, неуловимый шаг вперед, а мужчина напротив даже не дернулся. С интересом глядел на то, как под новой вспышкой рун перемалывало кости конунга. Как взбугрились на висках и шее толстые нити вен, как он натужно выдохнул, с упрямым рычанием делая второй шаг. Третий. Носом хлынула кровь, внахлест ударило болью. И он отступил, тело просто вынесло конунга за черту камней раньше, чем это успел осознать разум.

Он уже знал, что маленького проклятого дома не коснутся стрелы – они сгорали еще в полете, осыпаясь черным пеплом, который подхватывал ветер и насмешливо швырял в лицо.