Рассвет и лед - Хелен Мерелль

Об этом я и так знала. Добрых десять лет назад я нашла фотографии со свадьбы родителей: мама беременна, я – младенец на коленях у отца. Он был высоким, жилистым мужчиной с худым лицом, длинными ногами и тонкими пальцами. Мама хранила фото в коробке в глубине шкафа. Должно быть, она поняла, что я их нашла, поэтому перепрятала.

Несколько раз я хотела спросить маму об этих фотографиях, но интуиция подсказывала, что делать этого не стоит. Так поступаем мы, шаманы. Верим, будто дух предупреждает нас об опасности.

– И у тебя его дар.

Так и есть. Это понятно и без старых фотографий. Мой отец, могущественный шаман, женился на моей матери, которая была дочерью шамана. Их союз наделил меня исключительным восприятием мира духов. Моему брату в генетической лотерее не повезло.

Я догоняю маму в дверях кухни.

– Если ты что-нибудь знаешь, пожалуйста, скажи. Я не буду злиться на Килона и вмешиваться в его жизнь. Можешь даже дать ему денег. Он – мой младший брат. Я просто хочу знать, что с ним все в порядке.

Лицо матери искажает безудержная скорбь, и я злюсь на себя за излишнюю настойчивость.

– Я ничего не знаю, – шепчет она, – не знаю.

Глава 8. Исчезновение

Эта ночь началась со знакомого сна.

Он ждет меня в доме дедушки. Наверное, мне следует называть его своим домом, потому что именно там я и живу каждый раз, когда возвращаюсь в Унгатаа. Но это место настолько сильно пронизано духом Атака, что я всегда чувствую себя там гостем.

Дедушке никогда не приходило в голову продавать подарки, которые ему дарили в обмен на услуги. Он складывает их в кучу и забывает, поэтому все комнаты забиты мехами, керамикой, предметами, вырезанными из дерева или слоновой кости, одеждой, расшитой бисером… Это касается даже трех гостевых спален наверху.

Ни за что не признаюсь в этом дедушке, но после нескольких недель в Унгатаа я с невероятным облегчением возвращаюсь в Нуук, с его пустыми, безликими квартирами. Яркие цвета, вышивки, меха – все это меня ужасно утомляет.

Именно это я говорю себе, ворочаясь в постели. Плед из тюленьей кожи так износился, что лишился доброй половины шерсти, а бисер отвалился. Мама настояла, чтобы я взяла его с собой. Именно в него мама завернула меня, прежде чем положить в сани и уехать подальше от мужа. Я вздыхаю, натягивая плед по самые плечи.

Сон приходит почти сразу. Вернее, воспоминание.

Прекрасный летний солнечный день. Дети собирают ягоды в кустах вокруг фьорда. Черничный сок окрашивает мои губы. Странное теплое чувство растекается в моей груди. Я много раз испытывала это раньше. Атак уверяет, что не о чем беспокоиться.

Рядом со мной Килон. Он терпеливо срывает ягоды своими маленькими неуклюжими пальчиками. Дети постарше пошли играть в догонялки. Я с завистью смотрю на них, скрестив руки на груди. Они не пытаются завлечь меня в свои игры. Другие дети понимают, что я не такая, как они.

Мне десять, но я уже достаточно взрослая и все понимаю. Я другая. Мои ампутированные пальцы красноречиво это подтверждают. Дедушка твердит, что беспокоиться не о чем, ведь однажды я стану великим шаманом. Быть не такими, как все, – удел всех шаманов, потому что одной ногой мы в мире людей, а другой – в мире духов.

Когда Атак впервые об этом сказал, я с опаской взглянула на свою ногу, а он рассмеялся. Тогда я показала ему свои руки. Дедушка кивнул. Моя правая ладонь нормальная: загорелая, ягодный сок под ногтями, а на кончике указательного пальца ямка, потому что я часто помогаю маме с вышивкой.

На левой руке уцелел только большой палец, остальные превратились в обрубки, похожие на ласты тюленя. Кожа красная и сморщенная. Точно такие руки у статуэток Седны, которые продают в сувенирном магазине в порту.

Левая рука кажется такой холодной, раны отдают тупой болью. В такие моменты тепло, что живет у меня в животе, стремительно течет прямо к пострадавшей руке, согревая ее и прогоняя боль.

Воды фьорда содрогаются рядом со мной, будто чувствуют мою беду. Дедушка говорит, что наша связь с миром природы постоянна, даже когда мы не используем способности. Мне это не очень нравится. Знает ли ветер, фьорд, айсберг, что я завидую другим детям?

Теплая и нежная энергия проникает в каждую клеточку моего тела, пульсирует под кожей. Если я ничего не сделаю, меня начнет тошнить. Я позволяю ей течь сквозь меня, к миру духов, посылая легкую рябь по окружающей меня реальности.

Бабушка и дедушка болтают с рыбаками в гавани. Атак поворачивается ко мне и замечает поток сверхъестественной энергии.

Он говорит что-то бабушке и направляется ко мне. Я стыдливо опускаю глаза, ведь дедушка застал меня не за сбором ягод. Но дедушка не ругает меня. Он опускается на корточки рядом и спокойно спрашивает:

– Ты позвала его или он сам пришел?

– Я не специально.

Килон оборачивается, испуганный моим плаксивым голосом. Он сует в рот лиловый от ягодного сока палец и цепляется за мои штаны.

– Знаю, – снисходительно отвечает дедушка. – Расскажи, что ты почувствовала, когда воссоединилась с ним?

Я пытаюсь, но это так сложно! В этот раз волна энергии такая легкая и неуловимая. Но в другие дни она бывает необузданной и бурной, словно волны, разбивающиеся о скалы. Но одно я могу сказать наверняка:

– Это не он, а она. Она слышит меня и приходит каждый раз, когда что-то не так.

Атак не удивлен. Я уже рассказывала ему про своего духа-хранителя, который неизменно принимает женскую форму. Иногда ее сила буквально окутывает меня, словно я в сумке амаути – куртки, в которой матери носят своих маленьких детей.

– Сегодня она улыбнулась мне и помахала рукой. У нее тоже нет пальцев.

Атак замирает. Он смотрит на меня очень серьезно.

– Ты уверена, Десс? Это была ее рука или твоя? Знаешь, духи, они как зеркала, могут показывать тебе твое отражение…

Я возмущаюсь, оскорбленная таким предположением.

– Она не маленькая девочка!

Дед напряженно улыбается. Мой дух-хранитель беспокоит его. Он просит держать все в тайне и говорить о духе только с ним. Но сам многое от меня скрывает, постоянно отделывается от меня словами «объясню, когда вырастешь». Однако в тот день я решила настоять на своем:

– Я могу спросить у духа,