Снегурка и контракт на чудо - Аурелия Шедоу

class="p1">Мы вошли в лифт. Не пассажирский — грузовой, для транспортировки лабораторного оборудования. Грум, используя схему, ввёл код этажа: Подземный исследовательский сектор «Гелиос-Дельта». Уровень изоляции «Омега».

Лифт понёсся вниз с такой скоростью, что уши заложило. На груди у меня вдруг дрогнул и потеплел транспонд Грума. Слабый, но отчётливый импульс, потянувший вниз и влево. Хома был близко. И ему было… плохо. Транспонд передавал не направление, а эмоциональный фон — смутную, размытую волну страха и глубокой, беспросветной усталости.

Двери лифта открылись в стерильный, белый коридор. Здесь пахло антисептиком и озоном ещё сильнее. Ни души. По графику, в это время здесь должен был быть обеденный перерыв для технического персонала, а учёные-исследователи проводили летучку на уровне выше. Окно, подаренное Элвином.

— Здесь мы расстаёмся, — тихо сказал Вольф. Он, Рогар и Лора должны были создать ещё один шум на верхних этажах, чтобы оттянуть возможную тревогу сюда. Грум оставался охранять лифт и наш путь к отступлению. — Тридцать минут, Снежана. Не больше. Если не вернёшься — мы идём на штурм. Настоящий.

Я кивнула, не в силах вымолвить слова. Глотнула воздуха, который обжёг лёгкие своей стерильностью, и шагнула в коридор.

Мой путь лежал к лаборатории «Омега-7», последней точке на схеме Лираэль, где, по слухам, содержались самые ценные и опасные артефакты. Транспонд на груди стал почти горячим, его пульсация отдавалась в костях.

Я шла, стараясь ступать бесшумно, но мои шаги всё равно гулко отдавались в пустом коридоре. Вот она — дверь. Не деревянная, а матовая металлическая, с голографической табличкой. Сканер отпечатка, сканер сетчатки, панель для ввода кода. Непреодолимо.

Но я не собиралась её взламывать. Я вспомнила одну из первых заповедей кризис-менеджера: «Если дверь закрыта, ищи окно. Если окна нет — вспомни, кто моет полы».

Я отступила на несколько шагов и начала внимательно смотреть на стены, потолок, пол. И увидела его — почти невидимый люк в потолке, отмеченный лишь едва уловимым прямоугольным швом. Технический тоннель для обслуживания систем вентиляции и магических кабелей. Он, согласно древним нормам, не мог запираться на ключ — по соображениям пожарной безопасности. Я встала на подставку для огнетушителя, нащупала защёлку, нажала. Люк бесшумно откинулся вниз, обнажив чёрную пасть и слабый свет откуда-то сверху.

Внутри было тесно, пахло пылью и пластиком. Я поползла по узкому тоннелю, ориентируясь по вибрациям транспонда. Он горел теперь, как уголь, направляя меня. Я проползла ещё несколько метров, и в полу мелькнул прямоугольник тусклого света — вентиляционная решётка. Вибрация транспонда перешла в невыносимую, жгучую пульсацию, отдававшуюся болью в самой груди. Он был здесь. Прямо подо мной.

Я заглянула вниз, затаив дыхание.

Это была не лаборатория в классическом понимании. Это был стерильный, залитый холодным голубым светом цех. Воздух гудел от низкочастотного гудения машин. Вдоль стен стояли ряды прозрачных колб, в которых медленно росли, наращивая слой за слоем, крошечные золотистые скелетики — заготовки будущих «ЧудоХомяков 3000». В центре же помещения находилась главная установка: сложный агрегат из хрусталя и сияющего металла, к которому веером сходились десятки светящихся волокон. И в самом его эпицентре, в сфере чистейшей энергии, висел он.

Хома.

Он не просто висел. Он был распластан в энергетическом поле, его крошечное тельце неестественно вытянуто. С него, будто с перерезанных вен, стекали тончайшие струйки золотистого света — его сущность, его магия, его воспоминания. Они всасывались в жадные жерла аппаратов, а на мониторах вокруг танцевали безумные диаграммы и цифры. От него тянулась невидимая нить к конвейеру, где очередной каркас хомяка дёргался, имитируя чих. Они выкачивали из него душу, чтобы запустить конвейер суррогатов.

У меня перехватило дыхание. В ушах зазвенело. Я почти машинально начала дёргать решётку, и та, к моему ужасу и облегчению, поддалась — видимо, её сняли для обслуживания и не закрепили как следует. Я спрыгнула вниз, пригнувшись за ближайшим терминалом. Гул машин заглушал стук моего сердца. Я метнулась к центральной установке.

— Хома! — прошептала я, касаясь пальцами холодной поверхности энергетической сферы. Статический разряд больно ударил по коже.

Внутри комочек дрогнул. Один из его глаз, тусклый и затянутый дымкой, медленно повернулся в мою сторону. В нём не было ни усталости, ни сарказма, ни даже страха. Была пустота. Бездонная, всепоглощающая пустота выжатой до капли скорлупы.

«Нет, нет, нет...» — мысленно закричала я, отчаянно оглядываясь в поисках панели управления, выключателя, чего угодно! Я увидела пульт с рядами кристаллических кнопок на ближайшем пьедестале. Сделала шаг.

И в этот момент сзади, из самой стены, раздался тихий, бархатный голос, который я слышала всего раз, но узнала бы из тысяч:

— Пунктуальность, Снежана, я ценю. Но любопытство, как известно, губительно.

Я замерла, медленно оборачиваясь. Часть стены, которая казалась монолитной, бесшумно раздвигалась, растворяясь в ничто. Из расширяющегося проёма лился тёплый, янтарный свет, контрастирующий с холодной синевой лаборатории. В проёме вырисовывалась высокая, статная фигура в идеально сидящем костюме цвета ночного неба.

Я не видела его лица — его заслонял ослепительный свет из-за спины. Но я видела очертания. И чувствовала. Волну холода, уверенности и безраздельной власти, которая наполнила помещение, заставив даже гул машин отступить на второй план.

Стена отъехала полностью. Он стоял на пороге, один, без стражей. Его руки были спокойно сложены за спиной.

Глава 21. Цена чуда

Он стоял на пороге, залитый тёплым светом из комнаты за спиной, и этот свет делал его фигуру почти нереальной, силуэтом на фоне золота. Господин Морозус. Он вошёл в лабораторию неспешным, властным шагом, и холодная синева цеха будто сжалась, отступила перед ним. Гул машин притих, став почтительным фоном для его присутствия.

Он позволил стене сомкнуться за собой. Теперь мы были одни — он, я и угасающий Хома в своей хрустальной ловушке.

— Пунктуальность, Снежана, я ценю, — повторил он, и его голос, бархатный и спокойный, заполнил всё пространство. — Но вы несколько… опоздали к самому интересному. Процесс экстракции на завершающей стадии.

Он прошёл мимо меня, как будто я была невидимой помехой, и остановился у пульта управления, внимательно изучив одно из голографических табло. На экране пульсировала цифра: 89.3%.

— Осталось менее одиннадцати процентов первичного заряда, — констатировал он с лёгкой ноткой профессионального удовлетворения. — После этого образец станет стабильным, безопасным и, увы, бесполезным источником. Но зато мы получим полную карту его «эмоционального генома». Ключ к тиражированию. — Он наконец повернул ко мне своё безупречное, холодно-прекрасное лицо. — Вы прервали кульминацию. Досадно.

Я