ЭнергоМорф VII. Холпек. Том IV: Спуск к ядру. - Максим Балашов

отправил его единственного наследника на верную, мучительную смерть! Десять раз я хотел активировать портал и рвануть за вами, но одно и то же, дьявольское чувство меня в последний момент останавливало, приковывало к месту. А когда ваши следы и вовсе пропали… — он безнадёжно, обречённо махнул лапой, — я потерял всякую надежду. Но потом случайно, или не случайно?… Увидел твои дурацкие, корявые каракули на стене и сразу, с полуслова, понял, в каком направлении вы двинулись. Дальше — дело техники, дело нажитых навыков и тупого упрямства. — Шаман резко, пронзительно перевёл взгляд на Краса, буравя его маленькими, колючими глазками. — Так что с Умкой? И астролитит, тот самый, за которым ты охотился, добыл? Или зря мы всё это затевали?

Крас сжал кулаки с такой силой, что костяшки побелели и жалобно, противно хрустнули. Глубокий, судорожный вдох, и он выложил Гирохе всё. Всю правду, без утайки, без прикрас. Про чудо-барьер, возведённый божественными кузнецами, который стоил ему целого состояния. Про изнурительную, адскую добычу руды без сна, без отдыха, без права на ошибку. Про кровавую, леденящую душу мясорубку в ледяном ущелье, где земля была красной от крови, а воздух — плотным от криков. Про злополучное, полное опасностей путешествие с Лиро, который постоянно ныл, капризничал и лез не в своё дело. И про то, как Умка, его верный, преданный друг, ценой своей собственной жизни прикрыла его от неминуемой, лютой смерти.

Голос Краса срывался на каждом слове, дрожал и ломался. Он винил только себя, одного себя, в этой трагедии. Свою дурацкую, неуёмную, патологическую жадность, которая толкнула его на риск. «Остановись вовремя, — мысленно повторял он снова и снова. — Послушай свой внутренний голос. И она бы сейчас была жива, сидела бы рядом и грела своим теплом».

Гироха, слушая этот сбивчивый, полный боли рассказ, пытался утешить Краса как мог. Он бормотал какие-то общие, дежурные фразы о «воле Равновесия», о «неисповедимых путях судьбы», о том, что «всё к лучшему в этом лучшем из миров». Но эти пустые, казённые слова лишь разъедали и без того кровоточащую рану в душе Сергея, словно кислота. В конце концов Крас, вытерев глаза тыльной стороной ладони, хрипло, сдавленно выдохнул главный, мучивший его вопрос:

— Скажи мне, старик… Можно ли что-то исправить? Вернуть её? Хоть что-то?

— Нагх, слушай меня внимательно, — Гироха почесал щетинистый, небритый подбородок. — Если у тебя, по счастливой, невероятной случайности, осталась хоть малюсенький клочок её шерсти, или капля крови, или любой другой биоматериал с живой ДНК, то возродить её физическую оболочку — это плёвое дело, раз плюнуть. Наши божественные кузнецы слепят тебе нового, молодого, здорового медведя быстрее, чем ты успеешь произнести слово «астролитит». Ну, если, конечно, у тебя его хватит на оплату их баснословных, грабительских услуг. Но это будет всего лишь пушистый, красивый, идеально сконструированный биоробот. В лучшем случае дикий, необученный зверюга, которого ещё нужно приручать, как неразумного, глупого щенка. Приучать к рукам, к голосу, к запаху. Но вот её сознание, её душу, её личность… Это, парень, уже посерьёзнее, там даже не кафедра, а целая академия наук нужна.

В костлявых, высохших лапах старого кобольда, словно по мановению волшебной палочки, материализовалась его вечная, потрёпанная фляжка. Он сделал небольшой, экономный глоток, с наслаждением облизнулся и продолжил свой печальный рассказ, понизив голос почти до шёпота:

— Королевские медведи, а Умка, как ты, наверное, догадываешься, была из их благородной породы, это не просто мохнатые, тупые громилы, которых можно натаскать на команду «сидеть» или «лежать». У них, в отличие от обычных, серых, беспородных косолапых, есть настоящая, полноценная, почти человеческая душа. Наши лучшие учёные, ионики, копались в древних архивах, поднимали слои пыли, и наткнулись на одну очень любопытную, шокирующую деталь. Оказывается, медведи вроде твоей Умки — это прямые потомки, вырожденные наследники тех самых белых исполинов, что бродили по этой планете ещё до Великого Изменения, когда здесь цвели сады и текли молочные реки. Так что да, они не просто умны, как хорошая собака. Они по-настоящему разумны. И душа у них не какая-то сувенирная, декоративная, а самая что ни на есть полноценная, со всеми вытекающими правами и обязанностями.

— Но Вед же, — в голосе Краса проснулась наивная, почти детская надежда, — обещал Марику вытащить сознание его семьи из неосферы! Марик мне сам рассказывал. Значит, это возможно! Может, и мне Вед поможет? Сделает такое же одолжение?

— Малыш, — Гироха грустно, сочувственно усмехнулся, — во-первых, Вед — это не благотворительный фонд и не скорая помощь. За такую услугу он с тебя шкуру спустит заживо, да ещё и попросит принести её в зубах, в сложенном виде, для удобства транспортировки. Во-вторых, — он ткнул костлявым, жёстким пальцем прямо в грудь парню, в самое сердце, — подумай своей головой, включи логику. Ты готов, ради одной медведицы, пусть даже самой любимой и преданной, влезть в долги, из которых не вылезешь до самой старости, до самой смерти? Продать душу тому, кто даже не знает, что с ней делать?

Крас нахмурился так сильно, что его густые брови едва не сошлись на переносице, образуя одну сплошную, грозную линию. Его глаза вспыхнули, будто два раскалённых, злых уголька, брошенных в темноту.

— Не заводись, не кипятись, — шаман поднял обе ладони в умиротворяющем, примирительном жесте. — Я прекрасно понял твою боль. Она спасла тебе жизнь, закрыла своим телом от неминуемой смерти, стала почти родной. Но, в-третьих… — он тяжело, со свистом вздохнул, собираясь с мыслями, — её бессмертную, увы, душу уже прибрал к своим грязным, холодным рукам призрак Холпека. Тот самый, с которым ты столкнулся в ледяном ущелье. Даже сам Уравнитель, со всей его безграничной, божественной силой, боюсь, не сможет договориться с этим древним, злобным, ненавидящим всё живое сгустком чистой, первородной ненависти. Так что… смирись, парень. Погоревал, поплакал, покричал в подушку — и вперёд, дальше, по жизни. Её великий, благородный подвиг навсегда останется с тобой, в твоём сердце, в твоих воспоминаниях. Но вот она сама — увы и ах — нет.

Крас пропустил последние, утешительные слова шамана мимо ушей, будто они были скучными, заунывными дождевыми каплями, барабанящими по толстому, непромокаемому плащу, не способному пропустить внутрь ни влагу, ни жалость. Его цепкое, натренированное сознание неожиданно, как крючок, брошенный в мутную воду, зацепилось за одну короткую, случайно оброненную фразу. И впилось в неё мёртвой хваткой.

— Стой, — голос Краса сел,