Его Сиятельство Вовчик. Часть 3 - Тимур Машуков

Над главными воротами реял флаг Египта — красный, белый, чёрный с золотым орлом. Не путать с личным флагом рода Низами с глазом в центре.

Кортеж остановился у центрального входа. Дверь машины открылась, и я вышел под палящее солнце. Воздух здесь казался ещё плотнее, пропитанный ароматами цветов из дворцовых садов и чем-то неуловимо древним, что витало над этим местом.

Нас встретила делегация. Впереди стоял высокий мужчина в богато расшитой золотом одежде, с длинной седой бородой и пронзительными чёрными глазами. Рядом с ним — несколько вельмож в похожих нарядах, но попроще. И среди них — Каома.

Сейчас она стояла в первом ряду встречающих, и на ней было не то лёгкое платье, в котором она путешествовала, а настоящее церемониальное одеяние — длинное, из тяжёлого шёлка цвета слоновой кости, расшитое золотыми иероглифами и узорами. На голове изящная диадема с уреем — золотой коброй, готовой к броску. Волосы, тёмные и блестящие, были уложены в сложную причёску, открывающую длинную шею.

Она смотрела прямо на меня. В её янтарных глазах не читалось ничего — ни радости, ни смущения, ни враждебности. Просто спокойное, изучающее внимание. Как в прошлый раз, в поезде, когда она мельком взглянула и отвернулась.

И это бесило.

Я чувствовал, как внутри поднимается раздражение. Вся эта поездка, все эти дни и ночи подготовки, все эти бесконечные лекции о том, как себя вести, что говорить, как смотреть — и ради чего? Ради девушки, которая за всё время пути от России до Египта не сказала мне и десяти слов? Которая делала вид, что меня не существует, предпочитая общество своих фрейлин и охраны? Которая, кажется, вообще не собиралась участвовать в этом брачном фарсе?

— Владимир Федорович, — тихо, но настойчиво шепнул Выхрин, тронув меня за локоть. — Улыбаемся и машем. Протокол.

Я заставил себя растянуть губы в подобии улыбки. Получилось, наверное, криво, но лучше, чем ничего.

Главный вельможа, тот самый, с седой бородой, шагнул вперёд и низко поклонился. Не мне — графу Выхрину, как главе посольства.

— Приветствую вас, Ваше Сиятельство, и вас, княжич Романов, — произнёс он на чистом русском, с лёгким, едва уловимым акцентом. — Я — верховный церемониймейстер двора его величества, Хнумхотеп. Фараон ожидает вас в тронном зале. Прошу следовать за мной.

Он сделал приглашающий жест, и делегация расступилась, пропуская нас вперёд.

Каома стояла в стороне, и когда я проходил мимо, наши взгляды снова встретились. На секунду мне показалось, что в её глазах мелькнуло что-то — не то интерес, не то вызов. Но она тут же отвела взгляд и, развернувшись, пошла рядом с нами, чуть позади, как того требовал этикет.

Мы вошли в прохладный полумрак дворца.

Внутри было ещё роскошнее, чем снаружи. Высокие колонны, покрытые золотом и лазуритом, уходили вверх, теряясь в полумраке под потолком. Между ними висели светящиеся шары — магические светильники, дававшие ровный, мягкий свет без теней. Пол был выложен мраморными плитами с инкрустацией из полудрагоценных камней — я узнал малахит, сердолик, бирюзу. Стены украшали рельефы с изображениями богов и фараонов — явно древние, подлинные, а не новодел.

Мы шли длинной анфиладой залов, каждый из которых был больше и роскошнее предыдущего. Везде стояли стражи в парадных доспехах, застывшие как статуи. Везде пахло благовониями — ладаном, миррой, чем-то ещё, от чего слегка кружилась голова.

— Не дыши глубоко, — едва слышно шепнул Выхрин. — Это не просто ароматы, это часть магии дворца. Настраивает на нужный лад, успокаивает нервы. Но на непривычного человека может действовать слишком сильно.

Я кивнул, стараясь дышать поверхностно.

Каома шла чуть сзади и слева. Я чувствовал её присутствие — то ли из-за лёгкого аромата духов, то ли из-за напряжения, которое витало между нами.

Мне хотелось обернуться, спросить прямо: «Чего ты добиваешься? Зачем весь этот холод?»

Нет не так — проще. «Хули ты тут забыла, вали к себе, наша встреча была ошибкой, пока, я хочу домой, хочу принять ванну с Софой».

Но нельзя. Протокол, мать его.

Мы подошли к огромным двойным дверям из кедрового дерева, обитым золотыми пластинами. На них был изображён Гор — бог с головой сокола, расправляющий крылья над картушем с именем фараона.

Стражи у дверей — уже не простые воины, а какие-то особые, в золотых масках и с длинными жезлами в руках — синхронно ударили древками о пол. Двери бесшумно распахнулись.

Тронный зал.

Я ожидал чего-то грандиозного, но реальность превзошла ожидания. Он был огромным, размером с футбольное поле. Высоченный потолок терялся где-то в вышине, и там, под ним парили светящиеся сферы, создавая иллюзию звёздного неба.

По бокам стояли колонны из красного гранита, покрытые иероглифами, которые слабо светились голубоватым светом. Между колоннами — ряды придворных, одетых в расшитые золотом одежды. Все они смотрели на нас.

А в центре, на возвышении, стоял трон.

Он был не просто креслом — это было произведение искусства. Чёрное дерево, золото, слоновая кость, лазурит. Спинку трона венчали расправленные крылья сокола, а подлокотниками служили фигуры львов. На троне, на возвышении, сидел фараон Тутмос.

Я ожидал увидеть древнего старика с бородой и в короне. Тутмос оказался мужчиной лет шестидесяти, но выглядел он максимум на сорок. Высокий, подтянутый, с резкими чертами лица и внимательными, умными глазами цвета тёмного янтаря — такими же, как у Каомы. На нём была простая, но очень дорогая одежда — белый льняной хитон, расшитый золотыми нитями по вороту и подолу. На голове — двойная корона Верхнего и Нижнего Египта — красная и белая, с уреем надо лбом. В руках — скипетр и плеть, символы власти.

Рядом с троном, чуть ниже, на таком же троне, но меньшего размера, сидела женщина. Царица Небет.

Она была прекрасна той зрелой, властной красотой, которая не увядает с годами. Высокая, статная, с тёмными волосами, уложенными в сложную причёску с золотыми нитями. На ней было облегающее платье из тончайшего льна, расшитое золотом и драгоценными камнями. На шее — массивное ожерелье-воротник из лазурита и сердолика. На голове — корона в виде грифа — символа богини Мут. Её глаза, такие же янтарные, как у мужа и дочери, смотрели на нас с холодным, оценивающим интересом.

— Стой здесь, — шепнул Выхрин, когда мы дошли до середины зала. — Сейчас будет представление.

Верховный церемониймейстер вышел вперёд и громко, нараспев, произнёс на арабском или египетском — как я понял, это почти один язык, только письменность разная — длинную