Спящие холмы - Ирина Владимировна Скидневская

Раньше, когда Марион возилась во дворе с цветами, она всегда поворачивалась к мельнице спиной или, по крайней мере, не смела, как сейчас, рассматривать её в упор. Это был негласный договор с враждебной силой, забравшей одну жизнь взамен другой, договор, подписанный ею пальцем в воздухе, отчёта по которому никто не требовал. Но всякий раз, выходя во двор, она чувствовала следящее за ней незримое око. Проклятый монстр, лишавший её мужества! Теперь она не боялась его, но он протянул руки к её сыну, и нужно поскорее с ним договориться.

Марион с вызовом стукнула палкой по булыжнику под ногами и мелкими шажками выступила навстречу врагу.

Под сводами мельницы царила тишина, было тепло, как в остывающей печке. Золотистые солнечные лучи лились в окна, озаряя мельницу мягким светом. Толстый слой пыли и паутина, висевшая по углам, не мешали понять, как всё здесь на удивление красиво и добротно устроено, и этот контраст между внешней гармонией и жестокой сутью был для Марион нестерпим. Она знала, что зло принимает разные формы, в том числе, прекрасные — так легче завлечь, чтобы потом выпотрошить.

Ненавижу тебя, подумала Марион, сдерживая слёзы.

— Приветствую, повелительница, — сказала она, поклонившись.

Это была военная хитрость, но ни в коем случае не раболепие и не страх. Проникнув во вражеский стан, нужно действовать с умом.

Не последовало каких-либо возражений, поэтому Марион незамедлительно начала восхождение по крутой лестнице, по которой в прежние времена таскали наверх мешки с зерном. Она пыхтела, волоклась, а по последним ступеням ползла ползком и, вконец обессилевшая, добралась до чердака. Там подтвердились все её подозрения и стал ясен смысл выражения почистить мельницу.

Огромное мельничное колесо, сделанное из красноватого металла, похожего на медь, у задней стены заходило на чердак. Некогда вода вращала его, попадая внизу в аккуратные корытца, расположенные по окружности. Пит очистил доступные ему боковые части колеса, за века бездействия покрывшиеся зеленоватой патиной, а также исправил погнутости на корытцах, доведя их форму до совершенства. Сейчас они сверкали, как новая кухонная утварь, как солнце, клонившееся к горизонту. Чудесное, восхитительное зрелище…

Какое счастье, подумала Марион, что она не умерла от разрыва сердца на одной из этих широких ступеней. Когда она увидела сына с окровавленным лицом, ей стало ясно, что это начало конца и пора действовать: не лить слёзы, а заставить мельницу принять её в жертву взамен Пита. Двадцать три года назад она уже пережила подобное. Сначала была ночь любви, потом Стефан надумал чистить мельницу, а потом она его схоронила. Она не может позволить, чтобы это повторилось, потому что это неправильно. Потому что дети не должны умирать. Потому что это нарушает законы, установленные свыше.

Марион подобрала с пола инструменты сына — стамеску, молоток, пачку шлифовальной бумаги — и заняла его место у колеса. Завтра её мальчик выходит из больницы, но она успеет. Приложив все оставшиеся силы и сноровку, со страшным грохотом она будет шлифовать и драить это дивное треклятое колесо. Она будет работать весь вечер и всю ночь, и даже больше, если понадобится, — до тех пор, пока монстр-замарашка не взбесится…

…Забравшись на каменную ограду мельницы, Сантэ огляделась. Отсюда открывались прекрасные виды на холмы, покрытые коврами цветов. День был чудесный, солнечный, со свежим ветром, приносившим с реки много запахов, но всё отравлял неприятный шум, бивший в уши.

Дверь мельницы была распахнута. Сантэ вошла внутрь, там было светло, но довольно пыльно. Кто-то наверху гремел металлом. Мурра легко взбежала по лестнице. Остановившись на последней ступеньке, она осторожно выглянула.

Немолодая полная женщина в чёрном платье очищала с помощью инструментов корытца на мельничном колесе. Медь сверкала; женщина работала, выбиваясь из сил.

Ого, подумала Сантэ, да она не в себе.

Женщина была матерью мельника. Чтобы не напугать её внезапным появлением, Сантэ забралась на балку под потолком, прошла по ней, спустилась на деревянный помост и, выступив из тени, уселась на виду. Заметив её, женщина вздрогнула и прекратила работу.

Пыль забивала нос, Сантэ пришлось прочихаться. Всё это время женщина ждала, опустив руки. Наконец Сантэ промяукала:

— Что ты здесь делаешь, несчастная? Скажи мне что-нибудь на языке Древних, и я спасу тебя!

Кажется, тирада мурры прозвучала угрожающе; мать мельника поёжилась, но потом с решительным видом снова ударила по зубилу молотком.

Сантэ терпеть не могла это место и не собиралась задерживаться здесь надолго. Не дождавшись от женщины ни слова, она ушла. За спиной грохотало.

…Тело Марион обнаружила её подруга Жанин, которая ради их дружбы два-три раза в неделю мужественно одолевала петлистую дорогу из предместий до мельницы, стоящей в поле среди холмов. Марион лежала с открытыми глазами на полу в кухне. В доме царили чистота и порядок, но платье на Марион, её чёрное платье, которое они вместе кроили и шили, было в пыли и пятнах, руки грязны, а ногти содраны до крови. Жанин потрясло умиротворённое выражение её лица и записка, прикреплённая к ящику с рассадой петуний: «Они для тебя, моя милая Жанин. Будь счастлива».

Жанин не участвовала в делах, инициированных таким скорбным событием, как смерть подруги, она могла только безутешно плакать. На помощь пришёл её муж Валентин: вызвал полицию, позвонил в больницу, где лежал Пит, пригласил старушек, а уж те принесли букеты полевых цветов, обмыли и переодели почившую.

Врач и дознаватель, осмотревшие Марион, пришли к выводу, что налицо несчастный случай. Мать Пита неловко повернулась или поскользнулась и, потеряв равновесие, упала, что, в общем-то, не удивительно в её возрасте. Ранка на посиневшем виске указывала на то, что она ударилась головой об угол кухонного стола. Врач объяснил, что такая смерть, как правило, бывает мгновенной, и пусть это послужит для Пита небольшим утешением.

На похоронах Пит ни с кем не разговаривал и с нарастающим отчаянием ждал окончания церемонии. В пустой глазнице, залепленной пластырем, словно засели осколки стекла. Чужие слова отзывались тяжёлой болью — казалось, в голову стреляют резиновыми пульками; они не убивали, но причиняли ужасные страдания. Больничный врач позволил ему одну таблетку обезболивающего в день, и, стоя у вырытой могилы, Пит мечтал об этой таблетке как о чём-то запредельном, представлял, как проглотит её, а еще лучше, разжуёт, чтобы быстрее подействовала.

В момент прощания старушки, возмущённые непробиваемым видом Пита, принялись дружно шипеть ему в спину:

— Гляньте, стоит, как памятник.

— Ни слезинки — мать, не мать… Ткните его булавкой, что ли!

— Они теперь все