Месть - Виктория Э. Шваб

Вместо этого Эли сел на нижнюю ступеньку, подальше от крови, взял телефон в руки и стал ждать.

Ждать, пока грудь отца не перестанет подниматься, а лужа крови – растекаться, пока глаза пастора не остекленеют, не превратятся в безжизненные.

Тогда Эли вспомнил одну из проповедей своего отца.

«Те, кто не верит в существование души, никогда не видели, как она отлетает».

Он был прав, подумал Эли, наконец набирая 911.

Действительно имелась разница.

– Не беспокойся, – сказала медик, возвращаясь к крыльцу. – Мы найдем, кто за тобой присмотрит. – Она опустилась перед ним на колени, пытаясь оказаться с ним на равных. – Знаю, это страшно. Но я скажу тебе кое-что, что помогает мне, когда мне плохо. Каждый конец – это начало чего-то нового. – Она выпрямилась. – Ну же, идем.

Эли поднялся на ноги и последовал за ней по ступенькам.

Он все еще ждал, пока чувство спокойствия исчезнет, и все же оно не пропало.

Ни тогда, когда его уводили из дома. Ни тогда, когда усадили в пустую машину «Скорой помощи». Ни тогда, когда отъехали. Эли один только раз оглянулся на дом, часовню, а затем сел лицом вперед.

Каждый конец – это начало чего-то нового.

XIII. Четыре года назад. ЭОН, Лабораторное крыло

Стелл вошел в лабораторию как раз в тот момент, когда человек в белом халате вскрывал Кардейлу грудную клетку. Пациент был привязан к стальному столу, и хирург использовал какую-то пилу, а также набор зажимов и металлических штифтов. Эли был не просто жив, он находился в сознании.

Маска закрывала нос и рот ЭО, к аппарату за его головой тянулся шланг, но чем бы он ни питал Эли, похоже, толку не было. Боль проявлялась в каждой напряженной мышце, тело выгибалось, кожа на запястьях и щиколотках побелела там, где в нее впивались путы. Ремень удерживал голову Эли, не давая взглянуть на вскрытие, хотя вряд ли ему нужно было смотреть, он и так понимал, что происходит. Хирург расширил рану, и капли пота побежали по лицу Эли.

Стелл не представлял, что найдет в лаборатории, но такого явно не ждал.

Когда хирург закончил пилить грудину своего пациента и раздвинул расширителем края плоти, Кардейл застонал, маска приглушила низкий звук. Кровь текла из открытой груди на металлический стол, бортики которого были слишком низкими, чтобы сдерживать непрерывный поток. Красные ленты протянулись на пол.

Стеллу стало плохо.

– Замечательно, не так ли?

Директор обернулся и увидел среднего роста мужчину, который стягивал измазанные кровью перчатки. Глубоко посаженные глаза доктора сияли за круглыми очками, зрачки расширились от удовольствия.

– Какого хрена вы тут творите? – спросил Стелл.

– Изучаю, – ответил доктор.

– Это же пытка!

– Это научный подход.

– Он в сознании.

– Это необходимо, – терпеливо пояснил врач. – Регенеративные способности мистера Кардейла сводят на нет любую анестезию.

– Тогда зачем маска?

– А, это одна из моих гениальных находок. Видите ли, совсем его отключить мы не можем, а вот приглушить ощущения – вполне. Маска – часть системы ограничения кислорода. Она снижает подачу пригодного для дыхания воздуха до двадцати пяти процентов. Все силы пациента уходят на восстановление страдающих без кислорода клеток, а мы получаем немного больше времени для работы с остальным телом.

Стелл уставился на грудь Эли, та судорожно поднималась и опускалась. Со своего места Стелл почти мог видеть его сердце.

– Мы никогда не сталкивались с таким ЭО, как мистер Кардейл, – продолжил доктор. – Его способность – если мы найдем способ ее использовать – может произвести революцию в медицине.

– Их способности невозможно использовать, – отрезал Стелл. – Их нельзя передать кому-то.

– И все же, – настаивал доктор. – Если бы мы могли понять…

– Хватит, – прервал Стелл, потрясенный видом изувеченного тела Эли. – Велите им прекратить.

Доктор нахмурился.

– Если они уберут расширитель, пациент исцелится, и нам придется начинать все сначала. Я вынужден настаивать…

– Как вас зовут?

– Хэверти.

– Что ж, доктор Хэверти. Я директор, моя фамилия Стелл. И я официально прекращаю ваш эксперимент. Остановите их или вылетите с работы.

Больная улыбка исчезла с лица Хэверти. Он взял микрофон со стены смотровой и включил его.

– Прервать сеанс, – приказал он хирургам в комнате.

Мужчины и женщины замялись.

– Я сказал – заканчивайте, – кратко повторил Хэверти.

Хирурги принялись методично удалять инструменты из открытой грудной клетки Эли. Как только все сняли, напряжение в теле ЭО пошло на спад. Спина опустилась на металлический стол, кулаки разжались, к конечностям вернулся цвет. Ребра с треском встали на место. Кожа разгладилась и сошлась. Черты лица смягчились. А дыхание, все еще затрудненное (они оставили маску), выровнялось.

Единственным признаком недавнего кошмара было огромное количество крови на столе и полу.

– Довольны? – проворчал доктор Хэверти.

– Совершенно нет, – рявкнул Стелл, выбегая из комнаты наблюдения. – А вы, доктор Хэверти, уволены.

* * *

– Прижми лоб к стене и просунь руки в шлюз.

Эли попытался сделать, как велено. Он ничего не видел – солдаты надели капюшон ему на голову и вытащили из бетонной камеры. Еще до их появления Эли понял: что-то не так – вернее, так, но, безусловно, иначе. Хэверти был человеком привычки, и хотя Эли не умел точно определять время, их последняя сессия определенно закончилась слишком внезапно.

Он нащупал щель в стеклопластиковой стене, узкую прорезь, и положил запястья на край. Рука продернула его кисти глубже в проем, но через несколько мгновений наручники сняли.

– Три шага назад.

Эли отступил, ожидая наткнуться на другую стену, но ее не было.

– Сними капюшон.

Эли послушался, и его ослепил резкий свет. В отличие от безжизненного освещения операционной свет здесь был четким и чистым, без бликов. Эли стоял лицом к стене из стеклопластика, усеянной круглыми отверстиями для вентиляции, там же была и узкая щель, куда он клал руки. По ту сторону стояли три солдата в защите с ног до головы, их лица скрывали шлемы. Двое сжимали дубинки – шокеры, судя по слабому гулу и слабому голубоватому свечению. Третий вертел наручники.

– Что я здесь делаю? – спросил Эли, но солдаты не ответили. Они просто повернулись и ушли, эхо шагов стихло. Где-то открылась и закрылась дверь, а потом мир за стеклопластиком исчез, стена за несколько секунд стала глухой.

Эли огляделся.

Помещение было немногим больше крупного куба, но после нескольких месяцев пыток и сна в каморке размером с гробницу, Эли радовался возможности двигаться. Он обошел комнату по периметру, посчитал шаги, запомнил особенности (скорее, их отсутствие).

Четыре видеокамеры под потолком. Ни окон,