Месть - Виктория Э. Шваб

особенного, но именно о таком он всегда мечтал и не мог себе позволить. Дом стер росу с сиденья, перекинул ногу, включил зажигание и мгновение посмаковал низкое урчание перед тем, как отправиться в путь.

Он ехал по пустым улицам, а вокруг просыпался Мерит. В такой ранний час Доминику везло со светофорами, они горели зеленым, и он оказался за городом уже через десять минут. Здания постепенно кончились, уступив место пустым полям. Солнце взошло у него за спиной, Дом поддал газу, ветер бил в щиток шлема, и в течение пятнадцати минут бывший солдат чувствовал себя совершенно свободным.

Он включил поворотник и замедлил ход, уводя мотоцикл на грунтовку без указателей. Еще пять минут, и Дом миновал открытые ворота, а потом в поле зрения появилось здание.

Снаружи ничего особенного. Вроде больницы. Или небольшого завода. Строение из безликих белых блоков. То место, которое проедешь и не вспомнишь, если только не в курсе, что это такое.

А вот если в курсе, то здание сразу начинало казаться более зловещим.

Доминик припарковался и пошел вверх по ступенькам. Двери раздвинулись, впуская его в белый зал, стерильный до зубовного скрежета. По обе стороны стояли охранники, один за рентгеном, другой – со сканером.

– У меня протезы, – напомнил им Дом, указывая на нижнюю часть туловища.

Парень кивнул и уставился в экран. Доминик сложил в поддон мобильный, ключи, куртку и шлем. Вошел в аппарат, дождался, пока полоса белого света пробежит вверх и обратно, затем вышел и забрал свои вещи с другой стороны. Этот ритуал стал ему привычен до автоматизма. Удивительно, как быстро ко всему привыкаешь, повторяющиеся действия откладываются в памяти.

Раздевалка была первой дверью справа. Дом положил куртку и шлем на полку и переоделся в черную форменную рубашку с высоким воротником и длинными рукавами. Умылся, пригладил волосы и похлопал по переднему карману, чтобы убедиться, что не забыл ключ доступа.

Двумя этажами выше он вошел в диспетчерскую в конце коридора и показал старшему офицеру ключ со своей фотографией прямо под словом «ЭОН».

– Доминик Рашер, – отчитался он с легкой улыбкой, – заступаю на дежурство.

VIII. Четыре недели назад. Окрестности Мерита

Стелл нырнул под желтую ленту места преступления.

Он не показывал значок – без надобности. Все тут работали на ЭОН. На него.

Агент Хольц стоял у задней двери.

– Сэр, – нетерпеливо кивнул он, слишком бодро для столь раннего часа.

– Кто звонил? – спросил Стелл.

– Какой-то неравнодушный гражданин вызвал копов. Те позвонили нам.

– Все так очевидно?

– О да, – сказал Хольц, держа дверь открытой.

Агент Риос уже стояла на кухне. Высокая, загорелая, с проницательным взглядом, она была правой рукой Стелла почти четыре года. Риос прислонилась к стойке, скрестив руки на груди и глядя, как техник фотографирует… что-то… на кафельном полу. Большой бриллиант поблескивал в куче мусора.

– Та же картина, что и в больнице? – спросил Стелл.

– Похоже на то, – сказала Риос. – Марсела Риггинс. Тридцать два года. Последние тринадцать дней провела в коме после того, как муж попытался сжечь их дом – вместе с ней внутри. Не могу винить ее, что она распсиховалась.

– За это да, – сказал Стелл. – С убийством сложнее. – Он оглянулся вокруг. – Сколько погибших?

Риос выпрямилась.

– Четыре, как мы предполагаем. Трудно сказать. – Она ткнула пальцем на кухонный пол: – Один. – Повернулась и повела его по коридору в жуткого вида комнату с покерным столом. – Два… – Кивнула на изувеченное тело на полу. – Три. – На то, что вообще едва напоминало человека. – И четыре, – подытожила Риос, указывая на кучу пыли, которая покрывала спинку стула и край войлочного стол. – Гнев отвергнутой женщины…

Стелл сосчитал стулья.

– Выжившие?

– Если они и были, то не пошли в полицию. Дом принадлежит Сэму Макгуайру. Можно предположить, что он тоже здесь… где-то.

Хольц свистнул от двери.

– Вы когда-нибудь видели что-то подобное?

Стелл обдумал вопрос. Он много чего видел с момента своего первого знакомства с ЭО за прошедшие пятнадцать лет. Вейл, с его способностью управлять болью; Кардейл, с его способностью к регенерации; Кларк, с ее способностью контролировать волю – и это только начало. Верхушка айсберга. С тех пор он видел ЭО, которые могли влиять на время, проходить сквозь стены, сжигать себя в огне, превращаться в камень.

Но Стелл вынужден был признать: это определенно что-то новое.

Он провел рукой по сору на войлоке.

– Что это? Пепел?

– Насколько мы можем судить, – ответила Риос, – это Маркус Риггинс. То, что от него осталось. Или, может быть, это он. Или это.

– Хорошо, – сказал Стелл, стряхивая пыль с ладоней. – Составьте отчеты. Я хочу записи отовсюду. Из больницы. Из дома. Снимки и характеристики каждого тела, каждой комнаты, каждой детали, даже если вы сочтете ее незначительной. Все в дело.

Хольц поднял руку, как школьник. Как тут забыть, что он новичок?

– Для кого это дело?

– Для нашего аналитика, – ответил Стелл. Однако он знал, как агенты и техники любят почесать языками. – Может, ты о нем слышал, мы зовем его ищейкой.

Хольц огляделся.

– А не проще притащить пса на место, чем все улики к псу?

– Возможно, – ответил Стелл. – Но у него не столь длинный поводок.

* * *

Свет зажигался во всех камерах ЭОН одновременно.

Эли Эвер открыл глаза, посмотрел на зеркальный потолок камеры и увидел себя. Как всегда. Чистая кожа, каштановые волосы, квадратный подбородок; копия того юноши, которым он был в Локленде. Будущий медик, лучший студент, подающий надежды. Как будто ледяная ванна не только остановила его сердце, но и заморозила само время.

Пятнадцать лет прошло, и хотя лицо и тело оставались неизменными, Эли все же состарился. Его разум обострился, ожесточился. Он растерял некоторые из своих юношеских идеалов. О себе. О Боге. Но эти перемены не отражались в зеркале.

Эли встал с кровати, потянулся и босиком прошлепал по камере, которая на протяжении почти пяти лет обозначала границы его мира. Он подошел к раковине и плеснул холодной водой на лицо, затем повернулся к уставленному папками низкому шкафу у стены. Все они были бежевыми, обычными, за исключением одной, в самом конце – толстой черной папки с именем, напечатанным на лицевой стороне. Его именем. Эли никогда ее не вынимал – незачем, он помнил содержимое. Вместо этого он провел пальцами вдоль полки и наконец остановился на другой папке, куда более толстой, чем остальные, без опознавательных знаков, за исключением простой черной буквы X.

Одно из его немногих открытых дел. Своего рода любимый проект.

Охотник.

Эли сел за стол