Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

рассвете из воды, беззвучно ступая по песку, выйдут понатури. Их глаза, похожие на тухлые яйца, способны видеть в полной темноте, а пальцы – разорвать человека пополам. Они не грызут своих жертв, как псы, а утаскивают в темные, вымазанные черной глиной и инкрустированные разноцветными кораллами пещеры, где проглатывают, переваривая все, вплоть до костей, оставляя разве что волосы и зубные протезы, застревающие в рыбацких сетях…

– Да ну?

– Один мой знакомый, любитель пару раз в год съесть порцию запеченного минтая в сметане, как-то ночью сидел с удочкой в своей шлюпке. Так боялся паровых катеров Канцелярии, шныряющих вдоль побережья, что даже трубку не закурил. Услышал негромкий скрип под днищем, подумал, уж не наскочил ли ненароком в темноте на коралловую банку, склонился над бортом и… – Торп сделал отрывистое движение кистью, будто подсекал рыбу. – Говорит, следующее, что он помнит, – стальной крюк, распоровший ему щеку и впившийся в челюсть. Страшный рывок – и вот он уже перелетел через борт и камнем пошел ко дну, стиснутый чем-то тяжелым, твердым и липким одновременно, сдавившим его тысячей ног. Фортуна выдала ему козырь – хорошо заточенный рыбацкий нож. Он ударил вслепую – раз, другой, еще десяток раз, освободился от объятий и всплыл, ощущая себя хлебным мякишем, побывавшим у акулы в зубах. Он выжил и даже добрался до берега, но судьба его незавидна. Переломанный лапами понатури, он всю оставшуюся жизнь передвигался на костылях, с трудом ворочая головой. А еще обзавелся водобоязнью в такой страшной форме, что от полотен Филиппа Конрада его мутило похуже, чем иных – от картин Босха. Что до посуды, он до конца дней не в силах был взять в руки стакан и пил, посасывая смоченный носовой платок!

Торп был превосходным рассказчиком, от его голоса Лэйд и сам на миг ощутил удушье, пронизанное гнилостными ароматами моря, словно вокруг был не обжитый и теплый кабинет, а тесная клеть батискафа, опускающегося в непроглядные глубины. Впрочем, это ощущение быстро рассеялось.

– Недурно, старина, – одобрительно кивнул он. – Будь на моем месте бедняжка мисс Прайс, уже лишилась бы чувств. Но я – старый толстокожий лавочник, чтобы пронять меня, тебе потребуется снаряд посерьезней. Кроме того… Как-то раз мы с тобой устроили славную охоту на понатури. Перебили по меньшей мере дюжину, и это было не сильно сложнее, чем палить из револьвера по тыквам в огороде. Шипси, помнишь? История с меблированными комнатами Бартлеттов?..

* * *

Полли и Джим Бартлетты.

Учтивые приветливые люди средних лет, отец и дочь, не отягощенные ни изрядным состоянием, ни хорошими манерами, обладатели вайомингского акцента в самом худшем его проявлении из всех, что когда-нибудь приходилось слышать Лэйду. В Новый Бангор они перебрались из какого-то дремучего местечка в американской глуши, приобрели в Шипси небольшой домишко, служивший прежде прачечной, привели его в порядок, выкрасили свежей краской, подновили что можно – и устроили там меблированные комнаты. По необременительной цене их сдавали всем желающим, обычно морякам торговых судов, сошедших со своих кораблей и составлявших в Шипспоттинге изрядную часть населения.

Лэйду приходилось бывать внутри как-то раз, по случайному поводу, в поисках одного пропавшего человека, и он посчитал домик весьма мило обставленным, а Бартлеттов – обходительными и добрыми хозяевами. В отличие от прочих домовладельцев, зачастую высокомерных и заносчивых, Полли и Джим были начисто лишены свойственной лендлордам спеси. А кроме того, кажется, и обоняния. Почти в каждой комнате имелась курительница, источающая благовонные ароматы бергамота, ладана, мускуса и сандалового масла. Атмосфера была столь насыщена благовониями, что Лэйд, выбравшись оттуда, еще добрых четверть часа прочищал нос. Чертов тигриный нюх часто был хорошим подспорьем, однако иной раз причинял и неудобства. Лишь по пути домой, в «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа», он понял, что за тупая иголочка подспудно колола его в печенку, пока он находился у Бартлеттов.

Слишком чисто. Слишком опрятно. Слишком… тихо.

Моряки – беспокойная публика, причиняющая множество неудобств всем вокруг, и в первую очередь – хозяевам меблированных комнат. Останавливаясь в Шипси, они заливают в себя галлоны джина, осатанело играют в карты и самозабвенно лупят друг дружку. Их проживание обыкновенно сопровождается в высшей степени безобразными сценами, напоминающими собачью грызню. В отличие от чопорного Редруфа, заметающего все свои грешки под ковер, Шипспоттинг живет открыто и громко: здесь никогда не считалось зазорным запустить кому-то в голову соусником или перечислить во всеуслышание все грехи чужой матери и ее родни до седьмого колена…

Однако моряки, пользовавшиеся кровом семьи Бартлетт, вели себя столь целомудренно и достойно, словно все как на подбор состояли членами Королевского филателистического общества в Лондоне. Ни ссор, ни попоек, ни даже разбитых окон… Они и покидали гостеприимный дом бесшумно, как подобает хорошим гостям, не оставляя после себя никаких следов и не тревожа соседей – чертовски мило с их стороны!

«Как ты сказал, там пахнет? – осведомился Торп, услышав рассказ о приятном доме. – Мускус и сандаловое масло?.. Кхм. Ну, бить в барабаны, пожалуй, рано, но кое-какие справки я наведу».

Он навел справки, весьма необычным образом, в своей манере. Торп не посещал полиции, не шептался украдкой в темных переулках с канцелярскими клерками, не получал от незнакомцев в маске таинственных пакетов, однако к исходу недели, почти не отлучаясь из лавки, возясь с кошенилью, крахмалом и сахаром, знал о милом домике Бартлеттов куда больше самого Лэйда. Ничего удивительного. Никто в Новом Бангоре не знал, откуда Бенджамин Торп получает информацию, просто он получает ее в один прекрасный момент, вот и все.

«Пожалуй, мне надо извиниться перед этими людьми, Лэйд, – пробормотал он, покачиваясь в кресле, – в ту пору он еще занимал хозяйское кресло в кабинете, а не гостевое. – По какой-то причине я предполагал, что эти твои Бартлетты скрывают в своих меблированных номерах что-то недоброе, но теперь, как джентльмен, я вынужден забрать назад свои подозрения. Кажется, это в самом деле очень милое семейство. Они благообразны настолько, что зацепляют даже сторонних людей, преображая и очищая их души. Представь себе, я обнаружил, что из ста шестидесяти семи моряков, снимавших меблированные комнаты у Бартлеттов, сто шестьдесят не вернулись на свои корабли. Надо полагать, причастившись добродетели, они отринули старое ремесло и нашли себя в чем-то новом, возможно сделались проповедниками и отправились прочь на полинезийские острова, нести слово просвещения и веры…»

Ах, дьявол. Лэйд живо вспомнил вспыхнувшую у него в груди холодную тигриную ярость. Значит, интуиция не просто так кольнула его, с домиком в самом деле было что-то нечисто. Он поглощал своих постояльцев, причем в изрядных количествах, точно был исполинским каменным хищником, выросшим посреди Шипспоттинга, причем хищником элегантным и неброским, с экстерьером, оформленным согласно канонам георгианской архитектуры. Не только поглощал, но и переваривал, потому что за следующие три недели Лэйду не удалось найти ни единого тела. А ведь за это время еще шестерых моряков, имевших неосторожность бросить якорь в этом гостеприимном месте, не досчитались на их кораблях.

«Дело Бартлеттов» вытянуло из Лэйда порядочно соков. Требовалось найти не только способ, которым они умертвляют своих жертв, но и метод, которым они избавляются от трупов. Мертвецов не вывозили из гостиницы с мусором и отходами, Лэйд проверил это в первую очередь. Их не сжигали в каких-нибудь хитроумных печах – над домом часто курился дымок, но совсем не такой густой, как это бывает при сожжении тел, да и пах