Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

которого говорили, что он проник в тайны Левиафана глубже, чем все прочие дармоеды, именующие себя кудесниками и магнетизерами. Человек, которому почтительно уступали дорогу на улице даже кроссарианские жрецы…

– Это было щедрое предложение с твоей стороны, ты сам это знаешь. Чертовски щедрое.

– Ну, я не обещал спасения твоей душе, всего лишь дал возможность изучать ту науку, которую постигал сам на протяжении многих лет.

Лэйд позволил себе смешок.

– В этой науке ты был гроссмейстером, Бенджи, я же – невежественным подмастерьем. Между нами зияла пропасть… Знаешь, про тебя говорили, что, если Левиафан однажды утомится от трудов своих и захочет пропустить с кем-нибудь стаканчик перед сном, Он позовет старого Торпа…

Торп улыбнулся, его пальцы возобновили движение по подлокотнику кресла, только теперь это была не прогулка, скорее какой-то неспешный старомодный танец, который почтенные джентльмены исполняли лет шестьдесят назад – варсавьен или «Valse à deux temps».

– А про тебя говорили, что ты груб и неаккуратен в работе. Ты ищешь боя там, где можно решить все миром. Ты плохо сдерживаешь себя, не замечаешь очевидных вещей и, скорее всего, долго не проживешь.

Лэйд ощутил досаду, колючим мхом прорастающую в грудной клетке.

– Но ты все-таки принял меня под свое крыло, не так ли?

– Верно. Но не потому, что разглядел в тебе что-то выдающееся. Как охотник ты был весьма посредственен. Однако…

– Да?

– Было кое-то, что заставило меня присмотреться к тебе повнимательнее. Биркам.

Лэйд отвернулся, бросив взгляд в окно. Возможно, перед «Бакалейными товарами Лайвстоуна и Торпа» проедет запоздалый дребезжащий локомобиль, рассыпая из трубы ворохи искр, на который можно будет уставиться, высвободившись на несколько секунд из разговора. Или прошествует очередной китобой, извергающий наполненные глубокой мудростью и оттого совершенно бессмысленные предсказания. Или… Черт возьми, он был бы рад отвлечься, даже если бы причиной стал Те Веке-а-Мутуранги, исполинский осьминог, выбравшийся из океана на берег, чтобы осушить кружку-другую пива в Шипси.

Увы. Хейвуд-стрит, несмотря на ранний вечер, была почти безлюдна – как и многие другие улочки Миддлдэка. Гомонящий, клокочущий и непоседливый днем, с наступлением темноты Миддлдэк засыпал быстро, точно старая курица, не утомляя себя ночными кутежами и гулянками. Теперь до самого рассвета улицы будут пусты, разве что ветер всю ночь напролет вяло и без особой охоты возьмется стучать ставнями, которые кто-то позабыл закрыть…

Фонари усмехнулись Лэйду, точно пять хохочущих пастей. Как и прежде, они моргали без всякого ритма и системы, вразнобой, но время от времени дружно гасли, погружая изрядный кусок Хейвуд-стрит в пугающую угольную темноту. Чтобы не видеть их, Лэйд отвернулся от окна и обнаружил, что Торп все это время внимательно смотрел на него. Глаза его были серыми, как старый жемчуг.

– Биркам… Биркам… – Лэйд потер лоб пальцем. – Прости, что-то не припоминаю. Это не…

– Семья Биркам из Редруфа. – Торп заворочался в кресле, заставив пружины неприязненно звенеть. – И брось делать вид, будто ты их не помнишь. Девять человек. Они имели неосторожность заключить договор со Шляпником. И наверняка очень пожалели об этом.

– Шляпник! – Лэйду вновь захотелось отвести глаза, лишь бы не видеть фигуры Торпа напротив себя, будто вырезанной из какого-то болотного дерева. – Господь с тобой, Бенджи, не упоминай этого имени всуе. По крайней мере, при мне. Ты же знаешь, что он…

Торп слабо улыбнулся.

– Об оружье своем, о смелости в битвах беседуют боги, но никто из них другом тебя не зовет – ни асы, ни альвы… Можешь не верить, у меня у самого делалась отчаянная изжога, едва только я видел этого горделивого пингвина, шествующего по улице в своем чудовищном цилиндре…

– Шляпник был самодовольным болваном, Бенджи.

– А еще – одним из лучших охотников в этом городе, – сухо заметил Торп. – Мы с ним не жаловали друг друга, это верно, но это не значит, что я позволю себе умалять его заслуги. У Шляпника был большой дар. Особенное чутье, которое достается один раз на сто тысяч душ. Он умел чувствовать этот город, возможно, даже тоньше, чем я сам. Ощущать его невидимые струны, запахи, желания… Находить закономерности в случайностях…

– И до Шрузбери, и в Шрузбери, и после Шрузбери, – внезапно вставил из прихожей Диоген, – ты всегда пробирался в первые ряды, а я тащился позади. Даже когда мы с тобой студентами были в Латинском квартале в Париже и долбили французские вокабулы и французское право и всякие крохи прочей французской учености, от которой нам с тобой было немного проку, ты всегда ухитрялся пробраться куда-то, а я никуда не мог попасть…

Но на него никто не обратил внимания, и он, горестно проскрежетав шестеренками, удалился прочь.

– Да, Шляпник был хорош в деле, – пробормотал Лэйд, поправляя воротник шлафрока, – может, поэтому и вел себя как спесивый сукин сын. Кроме того, мы оба знаем, что хваленое чутье в конце концов его подвело. Шляпник ошибся.

Торп кивнул.

– Да. Прискорбный случай. Он…

– Биркам наняли его, чтобы осмотреть дом. Ничего серьезного, но некоторые следы… Скрип когтей по полу, прочие странные звуки, внезапно нагревающаяся вода в чашках, шевелящиеся ставни… Они решили подстраховаться, и неудивительно, что выбрали его. Мало кому хочется вдыхать ту вонь, что оставляет после своих визитов Большой Шерп, или выметать груды рыбьей чешуи после Сводницы. Чертов высокомерный сукин сын, он покорял сердца тем, что держался как граф, и эта начищенная шляпа давала ему двадцать очков вперед… Но он ошибся. Так вжился в роль великого мага, что забыл про элементарные правила безопасности. Непростительная оплошность для опытного охотника. Он не понял, с какой силой столкнулся, не принял мер предосторожности, не предусмотрел последствий… Произнес не те слова и разбудил сущность, которой не был готов противостоять.

– А ты…

– Я был выскочкой и дилетантом, никчемным любителем, но в тот день, по стечению обстоятельств, я оказался рядом. И бросился на помощь, хотя имел все причины броситься в противоположном направлении, едва только сообразил, какую силу разбудил несчастный Шляпник.

– Ты пришел на помощь, – согласился Торп, – на его счастье.

Если что-то в тот день и спасло Шляпника, а также ту никчемную штуку, на которую он обычно напяливал цилиндр, так это простая случайность. И еще толика тигриной самонадеянности, горевшей у меня в груди. Той самой, которую я уже научился обуздывать, но которая нет-нет да и прорывалась наружу обжигающими сполохами пламени.

Ни один здравомыслящий человек не зашел бы в дом, в котором бесновалось разбуженное Шляпником существо. Многие охотники не сочли бы зазорным опрометью броситься прочь, усыпая путь защитными амулетами и красной охрой. Будь во мне самом здравомыслия хотя бы на лошадиный волос, я и сам припустил бы в другую сторону, но…

Я вмешался. И – благословение небесам! – по чистой случайности сделал все как надо.

– Когда я пришел, было уже слишком поздно. Девять человек погибло – самой недоброй смертью, которую только можно вообразить. К тому моменту в живых оставались лишь младший отпрыск из семьи Биркам да сам Шляпник, обгадившийся от ужаса, впавший в паралич и белый, как глина. Он-то хорошо понимал, чем все должно было кончиться…

Щеки Торпа побледнели еще больше, приобретя оттенок застоявшейся трюмной воды.

– Я… помню, – пробормотал