Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе

Я писал свою статью дрожащими руками. Я пытался найти слова, но слова заканчивались. Я написал: «Сегодня в Кортине-д'Ампеццо родилось новое фигурное катание. И оно говорит по-русски».

Мой редактор в Париже позвонил и спросил: «Ты пьян?» Я сказал: «Нет. Я плачу. Мы проиграли. И это самое красивое поражение в моей жизни.»

РОБЕРТ МАКДОНАЛЬД, 63 года, канадский судья международной категории

Я судил фигурное катание сорок лет. Я видел всё. Я думал, что меня уже ничем не удивить.

Я ошибался.

Когда вышла советская пара, я сразу понял: они другие. Их движения были не просто точными. Они были математически идеальными. Каждый элемент — поддержка, вращение, прыжок — был выполнен с такой точностью, что я, старый судья, не мог найти ни одной ошибки.

Я поставил им высшие баллы. Все. Впервые в жизни я поставил максимальные баллы.

Мой коллега, англичанин, сказал мне после: «Роберт, ты не можешь ставить им шестерку. Это же русские. Это политика».

Я посмотрел на него и сказал: «Джон, если бы они были марсианами, я бы всё равно поставил им шестерку. Потому что они были идеальны».

А потом вышел их одиночник. И сделал четверной прыжок.

Я сорок лет судил фигурное катание. Я никогда не видел четверного прыжка. Никто в мире не видел. Потому что четверных прыжков не существует. Это физически невозможно.

Но он его сделал.

Я сидел на судейском месте и смотрел на табло. Я смотрел на этого пацана. Я смотрел на своих коллег-судей. Все мы сидели с открытыми ртами. Никто не знал, что делать.

В протоколе не было графы для четверного прыжка. Потому что никто не предполагал, что кто-то когда-нибудь его сделает.

Я поставил максимальные баллы. Все. И если кто-то скажет, что это политика, — пусть попробует сам выйти на лёд и сделать то, что сделал этот русский пацан.

Я видел будущее. И оно было красным.

МАРИЯ БЬЯНКИНИ, 19 лет, студентка из Милана

Я пришла на каток с подругой, потому что нам нечего было делать. Мы думали, что будет скучно.

Потом вышел ОН. Советский одиночник. Владимир Ворон.

Я не знала, кто он. Я не знала, что он делал на льду. Я просто знала, что когда он вышел, весь зал замолчал. А когда он начал кататься под свою музыку — под «вторую симфонию», как потом написали в газете, — я забыла, как дышать.

Он не был красивым. Он не был похож на принца из сказки. Но в нём было что-то... что-то, от чего у меня перехватило горло. Он двигался так, словно лёд был не льдом, а воздухом. Он прыгал так, словно гравитация для него не существовала.

А потом он сделал ЭТО. Четверной прыжок. Я не понимала, что это. Я просто видела, как он взлетел, закрутился в воздухе — и приземлился. Как будто это была самая простая вещь в мире.

Весь зал взорвался. Я кричала. Я хлопала. Я не понимала, что со мной происходит.

Когда он закончил, я поняла, что плачу. Моя подруга тоже плакала. Весь зал плакал.

Потом я прочитала о нём в газете. Что ему семнадцать лет. Что он из Читы. Что он тренер сборной. Что он гений.

Я вырезала его фотографию из газеты и положила в дневник. Я не знаю, увижу ли я его когда-нибудь ещё. Но я знаю, что я никогда не забуду тот вечер. Никогда.

НИКОЛАЙ ВОЛКОВ, 45 лет, советский дипломат, наблюдатель на Олимпиаде

Я работаю в МИД двадцать лет. Я видел много триумфов. Но такого — никогда.

Когда наши фигуристы вышли на лёд, я посмотрел на трибуны. Там были американцы, канадцы, итальянцы, французы, англичане. Все они пришли с одним чувством — снисходительным любопытством. Они думали, что посмотрят на русских варваров, которые как-то научились стоять на коньках.

Когда наши закончили, все эти люди стояли и аплодировали. Стоя. Все. Включая тех, кто до этого презрительно фыркал.

Я посмотрел на американского посла. Он стоял и аплодировал. Я посмотрел на канадского посла. Он стоял и аплодировал. Я посмотрел на итальянского министра спорта. Он стоял и аплодировал.

А когда Ворон сделал свой четверной прыжок — зал замер. А потом взорвался. Я видел, как американский тренер, Густав Лусси, стоял у бортика с открытым ртом. Я видел, как канадские судьи переглядывались, не зная, что делать. Я видел, как итальянские болельщики, которые пришли только потому, что им нечего было делать, плакали.

Потом я подошёл к нашему тренеру, к этому молодому Ворону. Ему семнадцать, а он уже сделал то, что не сделали все западные тренеры вместе взятые.

Я сказал ему: «Владимир, вы сегодня сделали больше для престижа страны, чем все наши дипломаты вместе взятые».

Он посмотрел на меня и улыбнулся. И в этой улыбке я увидел что-то странное. Что-то очень старое. Как будто он знал, что будет дальше. Как будто он уже видел будущее.

Я не знаю, что он имел в виду. Но я знаю одно: сегодня, в Кортине-д'Ампеццо, Советский Союз победил. Не в хоккее. Не в лыжах. В самом красивом, самом эстетичном виде спорта. В фигурном катании.

И это была самая сладкая победа.

ЭПИЛОГ

На следующий день после соревнований итальянская газета «Corriere della Sera» вышла с заголовком на первой полосе: «I russi hanno inventato un nuovo sport» — «Русские изобрели новый спорт».

Французская «L'Équipe» написала: «Le patinage artistique est mort. Vive le patinage artistique soviétique» — «Фигурное катание умерло. Да здравствует советское фигурное катание».

Американская «The New York Times» опубликовала статью под заголовком: «The Red Machine on Ice: How the Soviets Changed Figure Skating Forever» — «Красная машина на льду: как Советы изменили фигурное катание навсегда».

А в маленьком баре в центре Кортины, старый Джованни Марини налил себе граппу, посмотрел на фотографию советской пары на стене и тихо сказал: «Слава богу, что я пришёл на этот каток. Иначе я бы всю жизнь думал, что понимаю в спорте».

Лёд запел. И мир уже никогда не будет прежним.

Друзья, первая книга полностью бесплатна.