Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе

передал мне только одну настоящую страсть — «Ювентус». Когда жена предложила пойти на соревнования по фигурному катанию, я сначала отказался. «Иди сама, — сказал я. — Я лучше посмотрю матч с «Миланом» в баре». Но она настояла. Сказала, что это исторический момент. Я фыркнул. Какой ещё исторический момент? Фигурное катание?

Мы пришли на каток Олимпийского стадиона за десять минут до начала. Трибуны были полны — все местные, туристы, журналисты. Я сел, зевнул, посмотрел на часы. Через сорок минут я обещал себе вернуться в бар.

Первой, которую я увидел, была советская одиночница. Фамилию не помню — кажется, Братусь. Музыка началась — какая-то торжественная, не похожая на привычные вальсы. И эта девушка... она взлетела. Не поехала — взлетела. Я видел, как её конёк оторвался от льда, и на секунду мне показалось, что она зависла в воздухе. Потом — вращение. Нога за спиной, выше головы. Я такого никогда не видел. Ни у одной фигуристки в мире.

Моя жена схватила меня за руку. Я даже не заметил.

Когда она закончила, зал взорвался. Я аплодировал. Впервые в жизни я аплодировал фигурному катанию.

А потом была пара, которая перевернула моё сознание, — Белоусова и Протопопов. Под музыку, от которой у меня защипало в глазах. Я не плачу. Никогда. Но тут... тут что-то случилось. Они не катались. Они рассказывали историю. Историю любви, которую я прожил со своей женой за двадцать лет брака, но которую никогда не мог ей рассказать.

Когда они закончили, я обернулся. Половина зала плакала. Включая меня.

Я вернулся в бар только в одиннадцать вечера. Бармен спросил: «Ну как, Джованни, скучно было?» Я посмотрел на него и сказал: «Заткнись, Луиджи. Ты ничего не понимаешь в спорте».

На следующий день я повесил в своей остерии фотографию советской пары. Клиенты спрашивают, кто это. Я говорю: «Это люди, которые научили меня плакать».

ГУСТАВ ЛУССИ, 51 год, тренер сборной США по фигурному катанию

Я работаю в фигурном катании двадцать восемь лет. Я тренировал Соню Хени, я тренировал Кэрол Хайсс, я тренировал Хейза Алана Дженкинса — олимпийского чемпиона. Я видел всё. Я думал, что меня уже ничем не удивить.

Я ошибался.

Когда я впервые увидел советскую программу на тренировке, я подумал, что это какая-то ошибка. Что они перепутали вид спорта. Что это не фигурное катание, а что-то другое. Потому что то, что они делали, было невозможно.

Тройные прыжки. В пятьдесят шестом году. У женщин. У мужчин. У пар.

Я подошёл к их тренеру — молодому парню, лет семнадцати, не больше. Выглядит как школьник. Спросил: «Как? Как вы их этому научили?»

Он посмотрел на меня и сказал по-английски, без акцента: «Мы просто работаем, мистер Лусси. Много работаем».

Я не поверил. Я думал, он шутит. Но потом я посмотрел на его глаза. В этих глазах не было семнадцати лет. В этих глазах было что-то другое. Что-то очень старое и очень умное.

На соревнованиях их одиночница, Лихарева, сделала тройной тулуп. Чисто. Без помарок. Моя лучшая ученица, Тенли Олбрайт, олимпийская чемпионка, сделала такой же прыжок — и упала. Тенли. Олимпийская чемпионка и упала.

Я стоял у бортика и смотрел, как эта русская девчонка, которой от силы шестнадцать, приземляется после тройного тулупа так, словно это самая простая вещь в мире. И я понял: мы проиграли. Не в этот раз. Навсегда.

Потому что они не просто научились прыгать. Они изобрели новый спорт. А мы всё ещё играем по старым правилам.

Но настоящий шок ждал меня впереди.

Когда вышел их одиночник — этот Ворон, я думал, что уже видел всё, на что они способны. Я ошибался.

В самом начале своей программы, под Вторую симфонию Сергея Рахманинова, он сделал свистящий вираж по часовой стрелке через весь каток, глубокий переход на ход назад и мощнейший, акцентированный, зубодробительный толчок и... взлетел. Не на два оборота. Не на три. На четыре. Четыре оборота в воздухе. Четверной прыжок.

Я стоял у бортика, и у меня подкосились ноги. Я моргнул. Я думал, что мне показалось. Но он приземлился. Чисто. На одно ребро. С выездом. Как будто это была самая простая вещь в мире.

В зале стояла гробовая тишина. Потом — взрыв аплодисментов. А я стоял и не мог пошевелиться.

Четверной прыжок. В пятьдесят шестом году. У семнадцатилетнего пацана.

Я не знаю, что думать. Я не знаю, как это объяснить. Я не знаю, как тренировать своих ребят после этого. Хейз Алан, мой олимпийский чемпион, делает тройные прыжки — и он лучший в мире. А этот русский пацан делает четверные. И это было только начало….

Я подошёл к нему после выступления. Спросил: «Владимир, как ты это делаешь? Четверной прыжок. Это физически невозможно».

Он посмотрел на меня и улыбнулся. И в этой улыбке было что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холод.

— Мистер Лусси, — тихо сказал он. — Просто нужно правильно рассчитать траекторию. И не бояться высоты.

Он не боялся высоты. А я боялся. Я боялся того, что этот пацан знает что-то, чего не знаю я. Что-то, чего не знает никто в этом мире.

Я вернулся в Америку и написал отчёт. Один абзац: «Нам нужно полностью перестроить систему подготовки. Иначе мы никогда их не догоним. А если они начнут делать то, что сделал Ворон, — мы проиграли навсегда».

Меня не послушали. Конечно.

ПЬЕР ДЮБУА, 38 лет, спортивный корреспондент газеты «Le Monde»

Je n'ai jamais vu ça. Jamais. (Я никогда такого не видел. Никогда.)

Я француз. Мы считаем, что фигурное катание — это наше. Что это французское искусство. Что только мы понимаем эстетику льда.

Эти русские показали нам, что мы ничего не понимаем.

Их пара, Белоусова и Протопопов, катались под музыку, которую я до сих пор не знаю, — она разорвала мне сердце. Это было не спортом. Это было кино. Это был балет. Это была поэзия, написанная на льду.

А их одиночник, Ворон... Когда он вышел на лёд, весь зал замер. Когда он сделал свой четверной прыжок — я перестал дышать. Я видел фигурное катание всю свою жизнь, но я никогда