Крымский перелом - Эдуард Тен

подробными описанием, статьи о женском здоровье, изящный литературный раздел и короткие заметки «обо всём понемногу». Первый выпуск вышел в прошлом месяце — и все сто экземпляров разлетелись за два дня. Последние две страницы отдали под рекламу модных ателье, ювелирных домов и парфюмерных магазинов — и хозяин типографии, поначалу отнёсся откровенно скептически, после первого же отчёта мгновенно оценил выгоду. А когда началась продажа годовой подписки, его изумлению не было предела. Оставалось одно — держать высокую планку качества.

Княгиня Иванова-Васильева, которая подала эту мысль Марии Александровне, взяла на себя отбор материалов для первого номера и вложила собственные средства в издание, стала полноправной хозяйкой журнала «Мария». И теперь, судя по всему, её расчёт полностью оправдался.

— Её императорское величество положительно отозвалась о первом номере, — с неподдельной гордостью сообщила Мария, сияя.

Александр и Илья переглянулись — коротко, понимающе. В этом взгляде читалось всё: и радость за Марию, и уважение к проницательности князя, и лёгкая тревога от того, как глубоко и стремительно проникают его идеи в самые разные уголки империи, даже в покои царской семьи.

Глава 15

Зоя Александровна Захарова, дворянского сословия, получившая личное дворянство от императора за особые заслуги перед троном, сидела в шикарной трёхкомнатной квартире доходного дома. Квартиросъёмщики в доме были людьми состоятельными — чиновники, генералы, богатые промышленники. Можно сказать, жизнь удалась. Она была управляющей элитного санатория, попасть в который было очень непросто. Его посещали не только знать Российской империи, но и представители аристократии из-за рубежа. Слава о санатории уже распространилась по Европе, а некоторые известные курорты проявляли интерес, пытаясь выяснить систему проводимого лечения. Помимо семи элитных мест, Катерина смогла уговорить Петра открыть ещё десять палат для менее знатных особ, но по убранству и качеству обслуживания они мало чем уступали элитным. Поэтому купить себе место в этих номерах не чурались и представительницы высшей аристократии.

Сбылось всё, о чём мечтала девочка из захолустья. Казалось бы, живи и радуйся. Зоя жила и радовалась, но было одно обстоятельство, которое не давало ей спокойно жить. Она была безответно влюблена в князя Иванова-Васильева. В Петра Алексеевича.

Зоя всячески пыталась скрыть это. Она знала, что Пётр Алексеевич догадывается о её чувствах, но никогда не позволял себе проявить хоть что-то по отношению к ней. Этот её дар — или проклятие, она не знала, как к этому относиться. Зоя читала каждого мужчину, смотрящего на неё. Особенно в момент эмоционального подъёма, вызванного интересом к ней как к женщине. Мысли мужчин и женщин были для неё как открытая книга. Восхищение, восторг, а чаще — грязные и пошлые мысли, или злые, завистливые и обидные со стороны женщин. Зоя давно привыкла к ним и не обращала внимания.

Только Пётр Алексеевич оставался для неё загадкой. Он виделся ей как размытое серое пятно, и только какая-то потусторонняя сила стояла за ним, словно предупреждая: не лезь туда, куда тебе не позволено. Она и не стремилась заглянуть за это серое пятно. Она хотела только одного — почувствовать его близость, его тёплую волну нежности и заботы, которая исходила от князя в моменты их встреч. Чувство спокойствия и защищённости, которое она испытывала рядом с ним, было для неё важнее всего на свете.

Зоя чувствовала его как никто другой. Его настроение, его желания — даже на расстоянии. Они были связаны невидимыми нитями жизни и судьбы. Ей казалось, что каждый раз, когда он думал о ней, она ощущала лёгкое тепло в груди, словно он прикасался к её душе. Но он никогда не позволял себе лишнего. Никогда не давал надежды. И это было самым мучительным — знать, что он рядом, чувствовать его, но никогда не иметь права на его любовь.

Она часто сидела у окна, глядя на огни ночного Петербурга, и думала о нём. О том, как он смотрел на неё своим пронзительным взглядом, как его голос звучал мягко, скрывая нежность под обычными словами. О том, как она теряла голову от его присутствия и как потом, оставшись одна, сжимала руки, пытаясь удержать это тепло хотя бы в памяти.

— Зачем ты мне дал этот дар, Господи? — шептала она в темноте. — Если я не могу быть с тем, кого люблю?

Но ответа не было. Только тишина и мерцание свечей, отражающихся в стёклах окон. И бесконечная, глубокая, как море, тоска по человеку, который был для неё всем — и никогда не будет её.

Зоя закрыла глаза, и память сама собой перенесла её в прошлое — в те дни, когда они ехали из Тифлиса в Пятигорск. Тогда она была молодой, дерзкой и ещё не знала, что с этим чувством придётся жить всю жизнь. Она пыталась флиртовать с Петром Алексеевичем, испытывала на нём свои чары, надеялась, что он поддастся её влиянию, как поддавались другие.

Но он остановил её.

— Зоя, ничем хорошим это не кончится, — сказал он тогда спокойно.

Она обиделась. Ей казалось, что он просто не хочет замечать её, что он холоден и равнодушен. Но теперь, спустя столько лет, она понимала: он был прав. Он видел дальше, глубже. Он знал, чем может обернуться её увлечение, и заранее оберегал её от боли.

Зоя смирилась. Научилась довольствоваться редкими встречами, короткими разговорами, теми мгновениями, когда он смотрел на неё своим пронзительным, всё понимающим взглядом. Она знала — он чувствует её любовь. Но никогда не позволял себе ответить на неё. И в этом была его сила — и её мука.

— Ты был прав, Пётр Алексеевич, — прошептала она в тишину комнаты, и слова эти, казалось, растворились в воздухе, не найдя отклика. — И всё равно я благодарна тебе за то, что ты есть. За то, что ты рядом — пусть даже недосягаем.

Она смахнула слезу, поднялась с кресла и подошла к окну. Внизу горел огнями фонарей огромный, шумный Петербург. Кареты гремели по мостовой, где-то смеялись, играла музыка — жизнь кипела, не замечая её тихой тоски. Но шум города не достигал её души. Там было пусто и тихо. И очень одиноко.

Зоя прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. В темноте за окном ей почудился его силуэт — высокий, стройный, с лёгкой усмешкой на губах. Она знала, что это лишь игра воображения. Но позволила себе ещё одно мгновение этой сладкой, обманчивой иллюзии.

— Если бы я могла забыть тебя… —