Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

мы получим двигатель, где топливо будет вспыхивать от одного лишь сжатия воздуха. Без калильной головки вовсе. И вот такие двигатели, только большие, как мне кажется, дадут самый высокий КПД морского движения из всех возможных.

— В далеком будущем? — спросил Бари.

— Все зависит от нас, — подмигнул я. — Впрочем, эти малые нефтяные двигатели хороши уже сейчас.

— Чем же? — спросил Бари. — Для корабля они слабы.

— Смотря для чего. На корабли не помешали бы такие двигатели в качестве стояночных генераторов электричества. Чтобы котлы не терзать лишний раз. Да и запускать котлы с их помощью будет намного проще. Впрочем, тут уже дело совсем не в кораблях.

Эти трое снова переглянулись.

Я же встал и прошелся. Меня, что называется, повело — и я уже не сдерживался.

— Господа, что есть главная машина России? Не паровоз. Не пароход. Лошадь. Двадцать пять миллионов лошадей. Каждая жрет — хоть работает, хоть стоит. Каждая пашет десятину в день, если бог даст. А теперь представьте машину. Простую, как топор. Один горизонтальный цилиндр, двухтактный, калильный. Десять-двадцать сил. Один большой маховик. Никакого магнето, никакого карбюратора. Запуск — лампой или в костре разогрел головку, качнул маховик, пошла. Топливо — любое. От сырой нефти до растительного масла и отработанного машинного масла. Клепанные железные колеса. И плуг сзади.

— Как паровой трактор? — неуверенно спросил Бари.

— Да. Их нам тоже, кстати, нужно делать. У нас масса мест, где дрова и уголь будут еще долго доступнее жидкого топлива. Впрочем, неважно. Главное — такой трактор сделать максимально простым и неприхотливым. Чтобы мужик после коротких курсов мог управиться.

Я обернулся.

Нобель сидел, подавшись вперед всем корпусом, и глаза у него горели. Вот прямо горели — я такие глаза видел у него на портретах в учебниках, только там не понимал, отчего.

— Сколько? — хрипло спросил он. — Сколько такая машина может стоить?

— Максимально дешево. Поэтому ее нужно делать по уму, миллионной серией, с обширным применением литья и штамповки, сварки.

— Сварка дает трещины, — заметил Бари.

— Применять, где можно. И отрабатывать, чтобы не давала. Главное — просто, надежно и предельно дешево. В цену три-пяти коней. Ну шести.

— Артели нужны, — быстро сказал Бари. — Мужик в одиночку не купит. Испугается. Дорого и непривычно. А артель, десять дворов вскладчину, можно уговорить. Мы так молотилки продавали в Америке.

— Прокат! — подхватил Нобель. — Не продавать даже, а давать в наем на пахоту, с машинистом! С молотилками, плугами и прочим. Как молотильные обозы! И топливо наше, и машина наша, и ремонт наш…

— Плуг надо особый, — Шухов уже чертил что-то на обороте котельного листа. — Обычный конный не годится, слаб. И сцепка… сцепку надо с пружиной, чтобы на камне не ломало лемех, а поднимало…

— Учебные курсы при заводе, — бормотал Бари, строча в блокноте. — Готовить машинистов из мужиков. Полгода…

Я смотрел на них и понимал, что холодная маска, с которой я начинал этот разговор, куда-то делась. Совсем. Мы уже час галдели, перебивая друг друга, как студенты. Шухов чертил. Бари считал. Нобель мечтал вслух — и мечтал, черт возьми, дельно.

И вот тут Эммануил вдруг остановился, заметив мой оценивающий взгляд. Отложил чашку. И сказал тихо, без всякой коммерции в голосе:

— Георгий Александрович. Я знаю, что вам наговорили всякого обо мне и моей семье. Не хочу даже знать кто. Скажу одно. Если мне укажут, кто из родичей дает деньги врагам России, я сам его приволоку в околоток. Меня совсем недавно уговаривали продать нефтяные дела Ротшильдам и уехать. Я отказался. Потому что это — моя страна и мое дело.

Помолчали.

— Но вас ведь что-то раздражает в России? — спросил я.

— Хотите начистоту? Раздражает. Меня просто бесит, когда гениальный инженер, — он кивнул на Шухова, — десять лет не может пробить проект, потому что какому-то чиновнику, не будем называть имен, лень читать. Меня раздражает, когда наша страна ввозит машины из Германии, Франции и Англии, в то время как мы можем их вполне производить сами. Но нельзя, понимаете? Нельзя. Кто-то уже договорился и считает, что французские машины важнее. И хоть трава не расти! Меня бесит, когда талант и инициатива — обуза, а неприметность и усидчивость — добродетель. Вот мой враг. Но никак не Россия.

Я промолчал.

Думал.

В принципе, это укладывалось в ту картину, которая формировалась перед революцией. Ибо и сейчас было хорошо видно — страна целенаправленно подмораживалась на уровне государственной политики. Оттого все и становилось раком, замирая в благоговейном покое.

Умирая.

Лишь тихо было. Лишь бы покойно…

Нобель и Бари смотрели спокойно и внимательно. Видимо, ради этого крика души они и шли. А я молчал. Думал.

Наконец, Шухов отложил блокнот и тихо спросил:

— А чего хотите вы, Георгий Александрович? Вы ведь как вернулись с Кавказа, никак не обретете покоя. Рветесь. Это все видят. Но никто не понимает.

Я посмотрел на него.

Усталые глаза.

Он, как и я, много работал. Это чувствовалось. Я еще там, в прошлой жизни, наловчился это примечать, так как не любил тунеядцев. Глаза это выдавали. Всегда.

— Я, Владимир Григорьевич, хочу вернуть России величие. Не парадное с хоругвями и балами. Нет. От этого «хруста французской булки» меня тошнит. Настоящее величие. Чтобы страна, как при Петре, строила корабли, промышленные предприятия, дороги, каналы, города… Чтобы инженер у нас стоял выше камергера, а завод — выше салона. Чтобы мужик пахал на моторе, ел досыта, а его сын шел не в кабак, а в училище или даже институт. Чтобы всякий, кто нам мешает, хоть из Лондона, хоть из собственного министерства, был наказан. Сурово. Без оглядки на чины и родственные связи. Вот и вся моя программа. Величие через разум, труд и прагматику.

— Я в этой программе, — сказал Нобель. — Целиком.

— И я, — сказал Бари.

Шухов ничего не сказал. Он просто пододвинул ко мне блокнот, на котором успел набросать компоновочный эскиз трактора.

И это было убедительнее любых слов…

Мы сидели еще долго — до самого вечера.

Когда за ними закрылась дверь, я постоял немного посреди гостиной. Потом прошел в кабинет, отпер ящик и достал тот самый блокнот. Особый. Нашел нужную страницу. «Нобель Э. Л.».

Подержал карандаш над строчкой.

И аккуратно, в один