Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

Белый коротко хмыкнул, окинув меня долгим, оценивающим взглядом:

— Ты на себя сначала посмотри, следователь. В порядок себя приведи, сил наберись. Иди поешь, у котлов варево готово, а потом к Марысе топай. Она как раз с Елизаветой закончит и тебя зашьет. А уж после — спать. Лица на тебе нет, краше в гроб кладут.

Я мрачно кивнул, хотя прекрасно понимал: пока не буду уверен, что с Лизой всё в порядке, глаз сомкнуть не смогу.

— Завтра дел невпроворот будет, — продолжил Белый, возвращаясь к деловому тону. — Лагерь обустраивать по уму надо: землянки углублять, маскировку перепроверить, секреты расставить так, чтоб ни одна чужая душа к нам не подобралась. Так что давай, выполняй приказ. И не изводи себя раньше времени. Лекарств у нас, сам знаешь, почитай что и нет, но девчонка она крепкая. Выкарабкается.

Я тяжело кивнул и, перенося вес на костыль, захромал к полевой кухне, стараясь не тревожить простреленную ногу. На лес опускалась глухая ночь. Наш сухой островок посреди топких болот жил своей тихой, тревожной жизнью. Беженцы кучковались кто где. Настоящие землянки вырыть еще не успели, чернели только неглубокие котлованы, поэтому большинство устраивалось на ночлег прямо под открытым небом, набросав на землю елового лапника да какого-то тряпья. В темноте слышался приглушенный говор, кто-то тихо возился с обувкой.

Я даже не понял, чьи именно руки сунули мне помятый жестяной котелок с горячей похлебкой. Жидкий, сваренный с жестокой экономией бульон, в котором плавала горстка пшена да пара мясных волокон, пах так, что в мирное время я бы слюной захлебнулся. Но сейчас варево вставало поперек горла. Я тяжело опустился на поваленный ствол, на автомате хлебая кипяток деревянной ложкой, а сам не сводил глаз с брезентового полога санитарной землянки. Сидел, напружинившись всем телом, готовый сорваться по первому зову. Хотя прекрасно понимал: от меня сейчас не зависит ровным счетом ничего. Там, за куском старого брезента, шла своя битва со смертью, в которой я был абсолютно бесполезен. Оставалось лишь глотать безвкусную жижу и отчаянно верить, что она справится.

Неподалеку, возле корней вывернутого дерева, суетились Петька с Акимом, пытаясь выманить спрятавшуюся в яме трофейную овчарку. Собака жалась к земле, недоверчиво скалилась, но носом водила жадно — пацаны на длинной палке совали ей размоченный в похлебке сухарь.

— Давай Фрицем назовем! — пискляво горячился Петька. — Вон скалится как злобно!

— Дурак ты, Петька, — авторитетно осадил его Аким, всем своим видом показывая, кто тут главный. — Какой он Фриц? Он теперь наш, партизанский. Значит, имя должно быть правильное. Будет Абрек!

— Скажешь тоже — Абрек! — фыркнул Петька. — Не подходит ему Абрек, это тоже не нашенское какое-то.

— Давай тогда лучше Буран! Или Дозор! — воскликнул Аким. — Смотри, ухи как торчат. Иди сюда, Дозор, не бойся…

Я про себя усмехнулся. Спорят, имя геройское кобелю подбирают. Невдомек пацанам, что грозная немецкая овчарка — сука, да еще и брюхатая. Но вмешиваться и портить им радость я не стал. Смотрел на их возню, и на душе становилось как-то щемяще тепло. Вокруг кровь, смерть, мы каждый день по лезвию ножа ходим, а они… всё равно остаются детьми. Спорят вот, собаку приручают. Пусть хоть капля нормальной, мирной жизни будет у них посреди всего этого лесного ада.

Краем глаза я уловил движение на другой стороне поляны. Лебедевский особист, сухопарый и по-хищному собранный, уводил куда-то в глубь чащи того самого поляка-перебежчика. Белый стоял у своей землянки и внимательно, тяжело провожал их взглядом. Значит, началось. Сейчас ляха будут колоть всерьез.

Вдруг полог санитарной землянки откинулся, выпустив наружу тусклый желтый свет коптилки. Наружу вышла Марыся. Она вытерла руки о кусок серой ткани, устало окинула поляну взглядом и, заметив меня, молча кивнула. Подманила глазами, мол, давай, твоя очередь.

Я бережно пристроил котелок с недоеденной похлебкой на поваленное бревно, ухватил костыль и, хромая, почти бегом направился к ней.

В землянке пахло кровью, кипяченым тряпьем и хвоей. Я сразу же нашел ее взглядом. Лиза лежала на топчане из елового лапника, укрытая чьей-то шинелью. Бледная, как мел, с испариной на лбу, но сейчас дышала ровно. И это ее спокойное, размеренное дыхание подействовало на меня лучше любого лекарства — отлегло от сердца, словно тяжелый камень свалился с души.

Марыся усадила меня на чурбак. Я, кривясь от боли, стянул штаны, обнажая наспех перетянутое бедро, и она принялась разматывать пропитавшуюся кровью повязку, сурово предупредив, чтобы я не дергался. Было дьявольски больно, когда она промывала рану и накладывала швы, но я старался не обращать на это внимания. Я смотрел только на Лизу.

Вдруг ее ресницы дрогнули. Она медленно открыла глаза, с трудом сфокусировала взгляд на мне. И на ее бескровных губах появилась слабая, едва заметная улыбка. Я подался вперед, забыв про зашиваемую ногу, да так резко, что Марыся сердито цыкнула на меня.

— Ты как? — только и смог выдохнуть я.

Лиза чуть повернула голову. Голос у нее был тихий, шелестящий, словно ветер в сухой траве:

— Мне сон снился… Будто мы в Ленинграде. Лето, солнце светит, птицы поют, и мы гуляем по Летнему саду. Жарко так. И мы едим мороженое… знаешь, такое, в вафельных стаканчиках, с кремовой розочкой наверху.

Она перевела дыхание, сил говорить у нее было совсем мало.

— А потом… потом я познакомила тебя со своими. С братом, с мамой… и с папой.

Я осторожно протянул руку и накрыл ее тонкие, холодные пальцы своими.

— Мы обязательно там погуляем, — твердо сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Вот выгоним эту мразоту с нашей земли, приедем в Ленинград, и я угощу тебя самым вкусным мороженым. Каким только захочешь. Три порции сразу возьмем.

Она слабо сжала мои пальцы в ответ и, закрыв глаза, кажется, снова провалилась в спасительный, лечебный сон. Но улыбка так и осталась на ее лице. А у меня в этот миг на душе окончательно отлегло.

— Всё, командир, готово, — негромко сказала Марыся, завязывая узел на свежем бинте. — Жить будешь. Главное — грязь не занеси. Иди. Ей спать надо, а тебе тем более.

Когда я выбрался наружу, лагерь уже окончательно погрузился во мрак. Где-то в стороне у штабной землянки я заметил силуэт особиста, направляющегося к Белому. Не с официальным докладом, конечно — у безопасников своя вертикаль и свое начальство, тот же Лебедев, — но ввести командира отряда в курс дела и поделиться тем, что удалось вытрясти из ляха на допросе, он был должен.

Впрочем, мысли об особистах, перебежчиках и планах на