Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

ГЛАВА 10: ЗА ГУЖ

Все, что сделано — сделано, сколько бы времени ни прошло с тех пор и как бы мало мы в итоге ни откусили от большого пирога. Пусть вырастили мы одну луковку, эта луковка зачтется. Этот факт успокаивает, однако, только тех, кто и так втайне спокоен. Рембо бросил писать стихи, когда ему было девятнадцать, а Хемингуэй не смог примириться (примениться) с потерей творческой потенции и в шестьдесят лет. В заднице у него было шило, ему хотелось вечно скакать. О таких людях говорят: «вот, он любит перемены». Да, как же! Наоборот, перемены им ненавистны. Они вообще не любят времени. Не считаются с ним. Ночью они не спят, а играют в карты или работают. В три часа пополуночи будят свою женщину. Пьют — с утра. Купаются в проруби (не Иордани, что хоть как-то извиняло бы их). В восемь лет хотят начать самостоятельную жизнь, в семьдесят желают быть столь же бодрыми, как в семнадцать. Мир — круг, а они глубоко квадратны, они романтики, их небоскребы торчат над сонными долинами, застревая в небе, как рыбьи косточки в горле. Веселуха был не таков, о чем мы и пытаемся рассказать. «Итак, все, что сделано — сделано», — как говорил Рябинин о своем младшем сыне, который никогда не заканчивал начатое, а бросал его на полдороги.

Однако есть, увы, такие дела, которые не сделаны, если они не сделаны до конца. Не наденешь на себя недошитые штаны. Недоверченная дырка не является отверстием. И за недописанные упражнения Рябинину-младшему ставили двойки. А кое-кому может показаться, что вся его жизнь есть один больший носок, который можно связать только целиком — иначе не считается. На время, как на Смольный, нельзя посмотреть с разных сторон: с какой ни посмотри, умилишь те же бело-синие завитушки и три маковки.

Следы, торопясь, остыли. Мороз вылизал дороги, крепкая стужа сравняла небо с заливом Только солнце медленно плыло по небу, да воздух застывал морозным столбом вдали, да по синему небу, оставляя косые следы, летели два самолета. В Марынском дворце, среди колонн, увитых плющом, сновали лакеи; мраморный пол блистал, а стол ломился от блюд. То был огромный Прием в честь представителей питерского бизнеса. Сначала чиновники договаривались с представителями о том, какие законы принимать для общего блага и процветания, и потом начался обед. Вина были прозрачны на свет. Внизу слуги спали на шубах.

— Ах, — мечтательно говорил заместитель министра городского правительства, господин Рыжечкин, стоя с рюмкой во главе стола, — вот если бы к трехсотлетию Петербурга построить огромный мост...

— Построим! — хмуро махнул вилкой с огурцом один из бизнесменов.

— А на мосту развесить колбасы и расставить бесплатное пиво, — не унимался Рыжечкин, застенчиво поигрывая рюмкой.

— Развесим! — огрызнулся известный колбасник господин Парнасский, занимаясь салатом.

— Расставим, — угрожающе пообещал известный пивовар господин Балуев.

Вообще бизнесмены даже после разговоров о благе города, о тендерах и подрядах были почти все сплошь в мрачноватом настроении, так что это становилось даже как-то неприлично и страшновато. Фотограф из газеты «Спекулянтъ» еле-еле уговорил их улыбнуться, да и то некоторые персоны не улыбнулись, а скорчили такую гримасу, что трепетный господин Рыжечкин шепотом велел охране быть начеку. Наконец, пошептавшись, обеспокоенные чиновники решили все-таки выяснить, в чем дело. Для этого вперед вышел известный своими прогрессивными взглядами спикер Думы господин Дустов. Он сцепил пальцы на брюшке и спросил невинным таким тоном:

— А-а.. с-снно... почему мы дуемся? Разве не все проблемы решены? Разве не все конфликты улажены? Не все перетерто? А?

Известный пивовар Балуев показал ладонью: мол, все, да не в этом дело, сейчас прожую и скажу, что такое. А знатный асфальтоукладчик Лазарь Кравчук убрал с лица челочку, оперся лобиком на ладошку и ответил тихо:

— Вы не всех пригласили.

Чиновники дружно вздохнули. Их самые мрачные предчувствия оправдывались. Зимний свет струился сквозь окна, синяя тоска овладевала чиновниками, сон ложился на поляны глухо.

— Хорошо, — развел руками Дустов. — Кого? Кого мы забыли?

— Вы прекрасно знаете, кого, — сказал Балуев громко. — Вы забыли Яна Владиславовича Веселуху.

— Н-но,.. его фирма недавно на нашем рынке, — возразил Рыжечкин, — мы думали, что...

— Индюк тоже думал! — отрезал Балуев. — Веселуха пользуется уважением бизнес-сообщества. — Балуев бросил косточки под стол собаке и ополоснул руки в поднесенном золотом тазу. — Его надобно немедленно пригласить!

— Но, — замельтешили чиновники, — как, если пир уже... практически... окончен?

Знатный асфальтоукладчик Лазарь Кравчук встал, посмотрел на чиновников как бы в неком изумлении и вопросил:

— Вы таки будете нас учить, скольки нам сидеть за столом?

Был тот час, когда в лесу становится страшно. Под мостом в морозной полынье вились тугие струи. К крыльцу Марынского дворца подъехал новый «Ауди», из него ловко выпрыгнул Ян Владиславович Веселуха в рыжей кожаной куртке и меховой шапке — шапку отдал направо, куртку отдал налево, быстро поднялся в зал, и лакеи распахнули перед ним дверь. Взгляды восхищенные (бизнес-сообщества) и недоумевающие (чиновников) провожали его.

— Спасибо, — сказал он, садясь на место так, чтобы всем было слышно, — за оказанную честь. Это в наше время — да!

Соседи принялись наливать Веселухе из разных бутылочек, и он замахал руками в припадке скромности. Особенно старался пивовар Балуев.

— Ваш прибор, — приговаривал он, поводя темными бровями, — та-ак наше пиво любит! Правда, замечу, только «Невское». «Балтику» — хоть за-режь„.

— Как и я, — улыбался Веселуха, — как и я...

Стемнело уже совершенно, зажгли электричество, но не то, которое заполняет весь зал, не огромную люстру, при свете которой за окнами — слепая тьма, а маленькие светильники по стенам, так что пространство на площади и во дворце казалось единым полутемным океаном. Тени и радужные дымки стояли по стенам. Из окон тянуло морозом. Рыжечкин поманил Дустова на лестницу и там шепотом сказал по-французски (чтобы охрана не поняла):

— Mais c'est impossible! Неужели он так влиятелен? Кто за ним стоит?

— Я теряюсь в догадках, — ответил Дустов взволнованно. — С ума сойти. Дв***й год на дворе, а еще есть такие крыши, которых мы не знаем!

— А может быть, — сделал смелое предположение Рыжечкин, — за ним стоит Москва?

—