Погоня за судьбой - Ди

Мимо переулка шли редкие прохожие, в основном молодые люди — с уличной дискотеки или наоборот, с намерением присоединиться к веселью. Опасливо поглядывая в полутьму, в сторону сгрудившихся теней, они прибавляли шаг — ведь происходящее никак не касалось их.

Зазвучал вдруг могучий бас — самого здоровенного из них, с густой бородищей и без усов, одетого в бежевый камис. Идеолога стаи. Он говорил не ей, не нам, а своим приятелям:

— Мы учим их прикрывать аврат, но они не понимают! Мы позволяем им носить юбки, а они становятся всё короче! Они погрязли в хамре, пьют и нюхают дрянь, как не в себя…

Его голос прервался смехом. Софи смеялась — тихо, потом громче, почти истерически. Кажется, сбитые с толку, тёмные фигуры возле зарослей застыли, а я слышала в этом смехе всё — нелепость предъяв, что выкатывали незнакомцы, усталость, отчаяние — а ещё ту грань, за которой человек перестаёт бояться, потому что сил на страх уже не осталось. И что-то во мне оборвалось — я осознала, что Софи выпадает из реальности.

— Съебались отсюда на хуй, — процедила я стальным голосом, сжимая кулаки и чувствуя желание убивать. Убивать отчаянно, без оглядки, без самосохранения.

Они обернулись не сразу — сперва лишь один. Тупо уставился на меня, как на пришельца. Затем — остальные. Женщина? Одна? Посмела поднять голос и сквернословить? Осмелилась глядеть в глаза сразу шестерым?! Это ломало их картину мира сильнее удара в челюсть. В полутьме сверкали белки глаз, чернели густые, курчавые бороды — все они, как на подбор, были без усов.

— Мы просто познакомиться хотим, — осклабился тот, что в шапочке, вновь поворачиваясь к Софи. — Чего ты, обижаем, что ли?

— А я не хочу, — тихо, едва слышно произнесла Софи.

— Оставьте её! — рявкнул подоспевший запыхавшийся Игнасио.

Они мгновенно оценили ситуацию — пришла скромная подмога, двое. Краем глаза я заметила ещё одного парня, который шагнул было в проулок, но подруга схватила его за руку, что-то зашептала — и они стремительно скрылись за углом. А на мордах шакалов медленно расцветало выражение, которое я видела много раз. Оскал, с которым стая смотрит на забредшую в лес овцу: «вот и добавка пришла».

Один из них шагнул в нашу сторону, вынимая из кармана нож, и лениво процедил, глядя на Игнасио:

— Иди отсюда, хаволь. Не твоего ума дело. — Затем перевёл глаза на меня, скользнул презрительным взглядом по фигуре, по рукам. — А ты? Сквернословишь… Женщина или кто? Твоё дело — молчать и стоять на коленях.

— Ты чё, охерел, падла?! — заорал вдруг Игнасио, глядя куда-то мимо меня.

Ещё до того, как он дёрнулся вперёд, моё звериное чутьё уже сработало — и на адреналине я развернулась. Сталь ножа скрежетнула о мехапротез, плечо под повязкой отозвалось болью — и выбитый клинок полетел в кусты. Зашедший ко мне со спины бородатый салафит стоял, растерянно раскрыв рот. Кинул короткий взгляд на меня, потом на приятелей — затем торопливо, боком обогнул меня и прибился к стае, что окружила беззащитную девушку. Одна из теней тут же метнулась в глубину переулка — очевидно, звать подмогу.

А там, в темноте, где Софи сжалась в комочек страха, что-то едва различимо блеснуло. Раздался тихий, гнусный звук — рррып — рвущейся ткани. Её ткани.

— Нет! — взвизгнула Софи, раздался звонкий шлепок. — Отпусти! Не смей трогать!

Бас произнёс:

— Молчи, неверная. Ты теперь себе не принадлежишь. Ты — мальк аль-йамин. То, чем Аллах награждает правоверных!

Остальные тихо загомонили, закивали, плотоядно переглядываясь друг с другом. Они получали удовольствие, представляя себя волками, но со стороны выглядели как стая шакалов, трусливо тявкающих о «воле всевышнего» даже перед слабой, беспомощной добычей.

— Аллах видит, ты сама виновата, — блеял тот, что в вязанной шапочке, над самым её ухом. — Нечего было одеваться, как шлюха…

И тут я провалилась внутрь себя — во тьму. Звуки поплыли, растягиваясь, как резина, а в ушах застучал метроном сердца — бум… бум… бум… Мир сжался до туннеля, на той стороне которого билась, сжималась в комок Софи, а по стенам этого туннеля ползли пауки — чёрные, волосатые, они вновь пришли, как и тогда — под дождём, на деревянном настиле, под тяжестью чужой туши. Некогда загнанные в темноту, пауки, что плодились в болотной лихорадке Каптейна, почуяли свободу и теперь выбирались из смрадных глубин подсознания, ползли по дрожащему от перенапряжения телу, всползали по извилинам мозга, затягивая рацио липкой паутиной.

Стая хищников готовилась надругаться над одинокой жертвой…

В груди моей взорвалась сверхновая — чистая, белая ярость, сжигающая всё на пути, поднимающая вверх нечеловеческую злобу. Вспыхнуло, словно спичка, оплетённое было паутиной здание разума, а кровопийцы врассыпную бросились кто куда.

И остался лишь инстинкт. Хищник во мне.

Кулаки сжались, ненависть огненным факелом хлынула отовсюду, и в следующую секунду, не осознавая себя, я оказалась рядом с противником и нанесла удар.

Нога встретилась с челюстью, что-то оглушительно хрустнуло, и один из «праведников» полетел в темноту, через ограду. Бешеный галоп сердца, вторившая ему пульсация в ране от укуса мирметеры, вспышки ослепляющего света во тьме — и, потеряв счёт времени, я просто двигалась.

Я чувствовала не толчки, а отдачу в плечевые суставы, как от выстрелов. Каждый удар отдавался в позвоночник костяным звоном. Тело было орудием, а разум — пальцем на спусковом крючке. Напряжение в локтевых сгибах, взмахи лопаток, словно на них выросли крылья; я слышала вскрики и хруст ломающихся костей, перезвон упавшего на асфальт металла, чей-то пронзительный визг, громкий и отчаянный вой собаки в отдалении…

Спустя вечность кровавая мгла рассеялась, ярким сиянием плазменного факела вырывая меня из забытья.

Я сидела верхом на смуглом бородатом здоровяке, вдавливая его в асфальт. Сквозь разрыв в его рукаве наружу торчала окровавленная кость, а из призмы резонатора в землю упирался белоснежный луч, расплавляя асфальт — капли жидкого битума сверкали в пламени, похожие на слёзы. Нос здоровяка был будто сорван и торчал в сторону, кровавые сопли стекали по щекам, а сам он смотрел сквозь меня полными ужаса глазами и неразборчиво бормотал что-то — то ли просил о пощаде, то ли молился всевышнему.

— Я срежу твою жалкую лицемерную голову, поганый арахнид, — прошипела я, брызнув слюной на лицо здоровяка.

Тот закрыл глаза и принялся бормотать с удвоенной силой, а сквозь рёв крови в ушах просочился голос. Тонкий, хрупкий, как первый лёд, наполненный дрожью голос Софи. Он крючком зацепился за что-то ещё живое внутри и