Погоня за судьбой - Ди

and I have walked this path before,

(и этой тропой я шла уже,)

I am afraid I'll lose it all.

(боюсь, что потеряю всё.)

Somebody, save me! Somebody, save me…

(Кто-нибудь, спаси меня! Кто-нибудь, спаси же меня…)

I've been trying so hard, but I can't see that far,

(Я так старалась, но не могу заглянуть так далеко,)

so save me!

(так спаси меня!)

… И в момент, когда под пулемётные очереди барабанов убийственное соло электрогитары взрезало темноту, она изо всех сил впилась в меня. Вгрызлась, прокусила губу до крови, до самого мяса, вогнав меня в оцепенение. Спустя долгие секунды, поглощённые криком электрогитары, замерла и музыка — но лишь на миг, в отличие от моего спёртого дыхания. Не оборвалась — лишь сделала вид; протяжный крик «Saveme!» сменился несколькими секундами завораживающей тишины — и гипнотизирующая своей методичной яростью мелодия перешла на полтона выше, на новый уровень, накладываясь на агонию от укуса — такую острую и желанную на фоне глухих, почти мёртвых ощущений с горячего, влажного мехапротеза, пальцами погружённого в воплощённую нежность.

Софи сжимала зубы, пока не хрустнуло. Я почти слышала её беззвучные слова, которые она могла бы сказать на другом языке:

«Я хочу перестать тебя бояться, но для этого должна сделать тебе больно…»

И боль стала маяком — единственным честным чувством в этом море лжи, которыми были слова, прикосновения и даже мысли. Ведь боль никогда не притворяется. Она приходит лишь тогда, когда есть кому чувствовать, и пока она есть — я существую. Кем бы я ни была…

Наконец она разжала зубы, и во рту забился пульс — в такт музыке. Я провела онемевшим языком по ране, слизывая кровь — и ответила тем же — так же резко впилась в её нижнюю губу. Я забыла обо всём — о том, как ей больно, о переключателе нейра, что был скрыт где-то неподалёку, даже о преследователях, притаившихся до поры…

Теперь это был наш язык, наш словарный запас. Не «прости» и не «люблю». А «ты здесь», «я здесь», «мы в аду, но вместе». «Я укушу тебя, чтобы ты не смогла сказать, что боишься меня». «Я выпью твою кровь, чтобы она стала моей, и мой страх стал твоим страхом — и тогда нам не надо будет придумывать ему имя».

Рукой, что утопала в тепле, я вдавила её в стену, в шуршащий, облезлый бетон, с садистской улыбкой палача, что обожал свою работу. С застывшей улыбкой, которой я более не владела. Улыбкой, которая пришла из того места, где я оставила душу — и теперь именно она управляла мной…

… Just let it rain, I'd rather stay away

(… Пусть хлещет дождь, я лучше буду в стороне)

from the laughs of the common and the company of crows.

(от смеха серой толпы и стаи воронья.)

Memories, they fade, but I'm far too awake.

(Воспоминания исчезают, но я — слишком наяву.)

Welcome to my charade!

(Добро пожаловать на мой маскарад!)

I am afraid I'll lose it all. Somebody, save me…

(Боюсь, что потеряю всё. Кто-нибудь, спаси меня…)

I've been trying so hard, but I can't see that far,

(Я так старалась, но не могу заглянуть так далеко,)

So save me, save me!

(Так спаси, спаси же меня!)

Возле остатков костра послышалось шарканье, и мужской голос, хриплый от хмеля, пробормотал:

— Музыка орёт, да ещё и эти…

В полутьме кто-то пьяно хохотнул.

Они не осуждали — они просто констатировали факт. Нас видели, нас слышали, и мы для них были не более чем досадным ночным шумом, вроде лая собаки или далёких басов из сабвуфера. Это унижение было полнее любой пощёчины, но нам было всё равно.

Наоборот. Мы жаждали этого унижения, чтобы стать фоном, шумом, явлением природы — и перестать быть людьми, которые могут бояться и которых можно найти. Это было бегством — в телесность, столь же примитивную и отчаянную, как наша ситуация…

Затихающую музыку, рёв заведённого мотора и визг горящих покрышек мы уже не слышали. Мы вновь менялись долгими, мучительными укусами, а потом смешивали кровь со слюной в отчаянных поцелуях. Мы делали это снова и снова, не шевелясь, разделяя тепло и замерев от страха.

Страха, на который никто не придёт. Даже чудовище в солнечных очках. Потому что даже оно не смогло бы придумать пытку изощрённее этой — заставить двух людей, которые могли бы быть спасением друг для друга, превратить это спасение в истязание. И цепляться за него, как за единственную правду…

Позже Софи зарылась лицом мне в шею, и её плечи дрожали. Рыдания вырывались наружу с таким звуком, будто её рвало изнутри не едой, а ужасом. Это были не слёзы. Это была экструзия души — выдавленной наружу под натиском невыносимой правды. Я прижимала её крепче, и в этот момент её руки обвили меня с новой силой — не в порыве страсти, а в судорожной попытке удержаться хоть за что-то в бесконечном падении. И хваталась она не за меня, а за ту часть себя, которую уже отдала мне в залог и более не могла забрать обратно…

Я держала её, гладила по влажным волосам, и вкус крови на моих губах — моей и её — был самым честным вкусом этой ночи. Кровь не лжёт, она просто есть. Как мы — просто есть. И больше ничего. И всё это не было примирением — а перемирие, заключённое когда-то на кровавой земле, продолжалось…

Было тихо — лишь потрескивали тлеющие угольки, и доносился плеск воды, сумрачными волнами гулявшей этажом ниже. Задремав, моя беззащитная Софи что-то беспокойно бормотала во сне. Я нежно погладила её по макушке, поцеловала в лоб истерзанными, обглоданными губами, и подруга успокоилась. Дыхание выровнялось, стало тихим и ровным, и в этом дыхании была вся хрупкость нашего мира. Я знала: чтобы его защитить, мне снова придётся стать монстром. И, возможно, навсегда остаться для неё той, кого она боится. Но не сейчас…

Я гладила её по голове, и пальцы — те самые, что ломали суставы и дробили кости — теперь едва касались волос, будто боялись рассыпать пепел. Монстр внутри меня дремал, свернувшись где-то под рёбрами, и я знала: когда он проснётся, он потребует своё. Но пока он спал — я могла просто быть. Просто целовать её в лоб губами, которые помнят вкус её крови. Просто дышать в