Погоня за судьбой - Ди

Их было четверо — трое заросших мужчин и одна худая, словно спичка, женщина. Привыкшие ко всему, на нашу просьбу остаться на ночлег они просто пожали плечами, выдали нам покрытое какими-то пятнами покрывало, предложили свою бормотуху, а после нашего отказа продолжили пить её, как ни в чём не бывало. Грязные и ободранные, они не пытались с нами заговорить, не собирались нас грабить или убивать — они просто сделали вид, что нас нет. Ни нас, ни остального мира для них, наверное, уже давно не было…

— Оно всё это время выжидало, — пробормотала Софи. — Подкрадывалось, искало нас. Теперь у него есть… сообщники. Люди с оружием. Неужели оно нас в конце концов найдёт?

— Не знаю, — тяжело вздохнула я. — Но мне кажется, я поняла, как оно нас находит. Оно чувствует эмоции — сильные, захлёстывающие. Оно настраивается на самое глубинное, что есть в нас — и во мне оно нашло страх. Ничто во мне не было столь сильно, как страх… Никогда. Никогда до последних дней — когда я повстречала тебя, — и теперь этот страх… имеет вектор. Оно как-то настроилось него и идёт по следу.

Софи прижала ладонь к моей груди — и я вздрогнула. Кажется, она хотела убедиться, что сердце ещё бьётся.

— А что ты ощущаешь сейчас? — спросила подруга, взглянув мне в глаза. — Ты чувствуешь страх?

— Не знаю, — ответила я, глядя сквозь прямоугольную дыру окна наружу — где-то там, скрытый во тьме, возвышался полузатопленный маяк. — Я не знаю, Софи. Я отдам за тебя жизнь, если потребуется. А если это неизбежно — мне нет никакого смысла бояться неизбежности.

— Я не хочу, чтобы ты отдавала за меня жизнь, — тихо сказала она.

— А я не хочу, чтобы ты выбирала между мной и нормальной жизнью. Выбор-то пока ещё остаётся. Ты ещё можешь вернуться домой… Но если откажешься от нормальной жизни, тебя здесь ждёт это… Не дом, а холод, плесень на стене и чужое покрывало… А завтра будет утро, и придётся вставать. И рисковать.

— Но ведь это тоже жизнь, — заметила она.

— Жизнь… Это опасная вещь, я успела в этом убедиться. Кому-то приходится её отдавать. — Перед глазами пронеслась вереница лиц близких, которых больше не было рядом. — И это тоже неизбежность, которую нет смысла бояться.

— А я боюсь, — прошептала Софи. — Но пока мы здесь, я не отпущу. Попытаюсь оградить тебя от… твоего страха. И они нас тут не найдут…

— Очень на это надеюсь, — негромко сказала я.

Шли секунды. Полусидя у стены, я старалась отогнать мысли о погоне, от которой мы затерялись — по крайней мере, я надеялась на это — считанные минуты назад, и размышляла о том, сколько же можно убегать. И как далеко.

Её дыхание у моего плеча было неровным, напряжённым. Измотанная, она не спала, вслушиваясь в ночь — не затарахтит ли в отдалении лодочный мотор, возвещая приближение людей в чёрном.

Я почувствовала, как её пальцы нащупывают моё тело под мокрой майкой, под промокшими насквозь штанами — словно бы не лаская, а проводя проверку. Инвентаризацию. «Ты цела? Одним куском? Ещё не рассыпалась в прах?»

И я ответила — не словом. Я повернула голову и нашла её губы в темноте. Они были сухими, потрескавшимися от солёной воды — такими же, как и мои. Мы шумно и не скрываясь целовались возле грязной стены в бликах догорающего костра на глазах у всего мира, который нас не видел. На глазах у бомжей — и нам было плевать, плевать ли им. Под звёздами, которым было всё равно.

Её рука легла мне на шею, пальцы вцепились в волосы, и я вдруг решилась на то, чего не смела сделать раньше. Моя рука — не ладонь, а инструмент, холодный биотитановый захват — скользнула под её юбку, на кожу, трепещущую под тонким слоем белья, и она вздрогнула — не от отвращения, не от холода, а в ошеломлении. В шоке от того, что прикосновение было одновременно и желанным, и невыносимым. От того, что оружие, которым вырывали сердца, может изображать нежность.

В неё входил металл, который час назад ломал кости, и она знала это. Знала — и не отстранялась.

А мне стало не по себе — я касалась жизни тем, что было создано для смерти, и не могла остановиться. Ведь если остановлюсь, останется только тишина — и в тишине зазвучат её слова:

«Я боюсь тебя…»

Неожиданно вдалеке забился акустический пульс, и пульс этот, чужой и наглый, ворвался в нашу трещину, заполнил собой тишину страха, вытесняя её и примешиваясь к нашим тихим стонам. Звуковая волна, отскакивая от щербатых развалин, выраставших из затопленной прибрежной полосы, запрыгивала в пролом окна, отчётливо резонируя от пустых стен. Звук вёл себя как захватчик, заполнял все пустоты, все углы, как вода — без спроса.

Далеко на берегу, на холме, возле дороги, тянущейся вдоль серпантина, горели габаритные огни. Кто-то врубил музыку на всю катушку, и она сотрясала окрестности биением невидимого сердца — к которому тут же подключились барабаны и рвущая душу электрогитара. Тяжёлый металл наполнил собою воздух над водой. Он был гуще тумана, им можно было дышать, как ядовитым газом.

Голос взял верх над музыкой, оседлал её вступлением:

So save me…

(Так спаси же меня…)

А затем мелодично запел-закричал с надрывом хорошо заточенного ножа:

Here's a hammer, build a ladder,

(Вот молот, строй свою лестницу,)

it's a long way up to Heaven.

(до Небес — твой путь неблизок.)

If I dig, it might take as long,

(Если копать — займёт, наверно, столько же,)

but maybe in Hell, that's where I belong…

(но, может, мне и место — в Аду…)

… Руки Софи наконец раскрепостились, но мы даже не раздевались — в этом не было нужды. Не было в этом и ни капли сладости. Мы молча пытались выжечь страхом другого рода тот животный ужас, что застыл в её глазах в переулке после бойни. Заменить страх передо мной страхом потерять себя в этом тёмном, грязном, безнадёжном соединении. Мы не снимали одежду — мы сдирали с себя последние намёки на человечность, чтобы то, что было под ней, не могло больше предать нас иллюзией, что мы — люди, а не два сгустка боли, ищущих друг в друге форму, погружаясь друг в друга всё глубже и глубже…

… Seven days and seven nights

(… Семь дней и семь ночей)

avoiding heat from the fires,

(укрываюсь я