Знахарь 5 - Павел Шимуро

второму Кругу сдвинулся на один и два десятых процента. Я открыл глаза и уставился в потолок, пытаясь осмыслить цифру. Обычный сеанс такой длительности давал ноль целых три десятых. Четырёхкратное ускорение. В резонансной среде, насыщенной субстанцией, мой контур работал в четыре раза эффективнее.

КУЛЬТИВАЦИЯ: Резонансная Среда.

Витальная насыщенность зоны: 380 %.

Эффективность «Петли»: ×4.1.

Прогресс ко 2-му Кругу: 14.2 %.

ПРИМЕЧАНИЕ: ускорение нестабильно.

Зависит от активности Реликта.

При снижении насыщенности эффект вернётся к базовому.

При таком темпе второй Круг Крови был не через полгода, как я рассчитывал, а через два-три месяца. Если субстанция продолжит подниматься, если насыщенность не упадёт, если я буду медитировать по часу в день в этой комнате, которая превратилась из мастерской в культивационную камеру.

Если, если, если.

Слишком много переменных, слишком мало контроля. Всё зависело от Реликта, от его настроения, от его целей, от того, что он вкладывал в слово «вниз», которое произнёс устами Ферга.

Я поднялся с пола. Колени чуть дрожали от остаточного эффекта медитации, но тело чувствовало себя лучше, чем за последний месяц: мышцы плотнее, суставы подвижнее, лёгкие глубже. Первый Круг Крови, усиленный резонансной средой, делал своё дело.

Горт вернулся, когда я заканчивал разлив.

— Капли розданы, — доложил он, стягивая промокший от росы капюшон. — Кейн передаёт благодарность. Дейра не передаёт ничего, но её люди выглядят лучше, чем вчера. Мужчина со шрамом, которого ты лечил, уже носит хворост.

— А Торн?

Горт помолчал.

— Плохо. Не может встать на ногу. Говорит, что чувствует жар внутри колена, как будто кто-то приложил раскалённый гвоздь. Я дал ему двойной ивовый отвар, как ты велел, но он сказал, что не помогает.

Остеомиелит — воспаление кости. Грибной бульон слишком слаб, серебро слишком ценно, а ампутация в полевых условиях без наркоза и стерильных инструментов означала пятьдесят процентов летального исхода от шока и инфекции.

— Я посмотрю его завтра утром, — сказал ему. — Перед уходом.

— Уходом?

— На рассвете я пойду к расщелине. Мне нужна серебряная трава и ещё кое-что.

Горт не стал спрашивать «что». Вместо этого он подошёл к грядке, присел на корточки и потрогал мох.

— Он тёплый, — сказал он.

— Знаю.

— И больше, чем утром. Намного больше. — Горт провёл пальцем по побегу, и на подушечке остался бордовый след, как от раздавленной ягоды. — Это из-за земли?

— Земля меняется, — сказал я. — Под нами поднимается что-то, чем питаются растения. Ты видел мох. Видел тысячелистник. Это не совпадение и не хороший уход — это среда. Деревня стоит на месте, которое становится… живее.

Горт смотрел на меня. В его глазах, молодых и круглых, медленно разгорался огонёк понимания, того осторожного, прощупывающего понимания, которое бывает у людей, впервые столкнувшихся с явлением, превышающим их картину мира.

— Живее, — повторил он. — Как… как место у Кровяной Жилы?

— Что-то вроде того.

— Но ближайшая Жила в двенадцати километрах, Аскер говорил.

— Была в двенадцати, теперь ближе.

Горт открыл рот, закрыл. Посмотрел на грядку, потом на пол мастерской, потом на свои ноги, стоящие на тёплых досках.

— Прямо под нами?

— Да.

Горт переваривал информацию в полной тишине, и я позволил ему это сделать. Правда была такой, какой была: под деревней просыпалась сила, и мы стояли на ней, как рыбаки на льдине, которая медленно дрейфовала в открытое море.

— Это опасно? — спросил он наконец.

— Смотря для кого. Для мха — нет. Для тысячелистника — нет. Для алхимика, который умеет работать с этой средой — это лучшее, что могло случиться. Но для обычного человека, который пьёт воду из колодца…

Я не закончил. Горт закончил за меня.

— Вода тоже меняется.

— Через двое суток колодезная вода будет содержать следы того, что поднимается снизу. Для культиватора это полезно. Для Бескровного — мы не знаем.

Горт выпрямился. Вытер руки о штаны. Посмотрел на меня с выражением, которое я видел у молодых интернов, когда они впервые оставались один на один с тяжёлым пациентом и понимали, что старший уходит, а ответственность остаётся.

— Что мне делать? — спросил он.

— Пока ничего. Набирать воду из чистого источника, как и раньше. Следить за грядкой. Записывать изменения, рост, цвет, температуру. И никому ничего не говорить, пока не вернусь завтра.

— Понял.

Он ушёл спать, а я остался.

…

Ночь пришла переключением, как всегда. Кристаллы в Кроне погасли, и мир опустился в темноту, прорезанную оранжевыми пятнами дежурных костров. Я забрался на крышу мастерской и лёг на спину, прижавшись лопатками к нагретым доскам.

Глубинный Пульс.

Реликт не просто просыпался — он звал. А из расщелины ему отвечал кто-то другой или что-то другое, и этот ответ был слабым, как крик тонущего, который ещё держится на поверхности, но с каждой секундой уходит глубже.

Я лежал на крыше и думал о том, что завтра утром спущусь в расщелину, и не для того, чтобы покормить бордовый камень серебром, а для того, чтобы спросить.

Спросить то, что жило внизу. То, что тянулось к поверхности корнями, которые два столетия были мертвы, а теперь оживали.

Что ты такое?

Чего ты хочешь?

И почему именно я?

Повернул голову и посмотрел вниз, на грядку Горта у южной стены.

Кровяной Мох светился.

Тусклый бордовый свет, исходивший из побегов, как свечение гниющего дерева, только глубже, насыщеннее, живее. Каждая розетка мха излучала собственный крошечный огонёк, и вместе они складывались в мерцающий ковёр, который пульсировал в ритме, совпадающем с глубинным ударом Реликта. Раз в тридцать восемь секунд мох вспыхивал чуть ярче, потом снова тускнел, и этот ритм был таким ровным, таким неслучайным, что сомнений не оставалось: мох не просто рос на субстанции — мох дышал вместе с ней.

К утру это заметят все.

Глава 8

Я открыл глаза и протяжно зевнул.

Горт сидел на тюфяке в углу, обхватив колени руками, и смотрел на стену. В полумраке мастерской его лицо казалось вырезанным из мела — бледное, неподвижное, с тёмными провалами глаз. Он не шевелился, но я видел, как его пальцы сжимают ткань штанов, и костяшки побелели от усилия.

Проследил за его взглядом.

Трещина в глиняной обмазке стены старая, ветвистая, появившаяся ещё до моего заселения, пульсировала. Бордовый свет проступал из глубины, как прожилка крови под тонкой кожей, и каждый импульс совпадал с ударом, который я чувствовал через пол.

— С полуночи, — сказал мой ученик, не поворачивая головы. Голос у него был ровным, но слишком тихим, как у человека, который боится спугнуть что-то опасное. — Сначала я думал, что мне снится, потом встал и потрогал