Когда шепот зовет бурю - Владислав Добрый

А ещё я вдруг впервые испугался. А может, просто устал. Иначе не объяснишь, почему я заметался и сглупил. Мне стоило просто отвернуть голову в сторону и принять удар на шлем — подвижность сочленений доспеха и скорость реакции это позволяли.

Но я нелепо задёргался, ничего не успев сделать, кроме как вскинуть руку с раскрытой ладонью, — и тяжёлый, сантиметров пятнадцать в длину и не меньше сантиметра в толщину, арбалетный болт с грубым четырёхгранным наконечником прорвался сквозь мои растопыренные пальцы и вонзился мне прямо в лицо.

Вспышка боли была такой силы, что мир померк.

Трудно сказать, как долго я был без сознания. Должно быть, недолго. Когда я снова начал себя осознавать, я с некоторым удивлением обнаружил себя не в роли пиньяты, нелепо болтающейся на стене под ударами тяжелых железяк. Нет — меня тащили прочь, закрыв со всех сторон щитами. Даже забрало вернули на место. Видимо, меня успели вытащить обратно за стену.

Кажется, у меня была повреждена нога в колене. Но даже эта пронзительная, как сверло, боль меркла перед тем огненным солнцем, что пекло меня внутри головы. Внутри шлема я практически плавал в собственной крови.

Я машинально попытался прогнать волну лечения — и это сработало. Нога. Рука со сломанным и наполовину отрезанным пальцем. Ещё пять ран поменьше. И — золотистый свет погас вокруг засевшего глубоко в носоглотке куска железа.

Я захрипел. Вернее, забулькал. Просто было больно, страшно, и я хотел закричать. Я не горжусь этим моментом. Не получилось даже этого.

— Сеньор герцог⁈ — в прорези забрала появилось испуганное лицо вириинца. — Вы живы⁈ Он жив! Лекаря!

Они попытались меня приподнять — очевидно, на рефлексах. Надо было просто тащить дальше. Но не гоже же сеньору волочиться, как мешку с брюквой, если уж так случилось, что он жив. Поэтому мне придали вертикальную форму.

Держался на ногах я плохо. Но в процессе меня развернули, словно давая возможность осмотреть поле боя.

Мы были разбиты. И бежали.

Что, в общем, неудивительно. Я пал. А значит, война потеряла всякий смысл. Вернее, смысл оставался — но добычей пока не пахло, а личные договорённости больше не имели силы. И господа рыцари, не считая десятка вокруг меня, самых преданных, ломанулись прочь с энтузиазмом школьников, дождавшихся последнего звонка перед летними каникулами.

Меня развернули к выходу из коридора смерти — и я увидел, что ко мне скачет Адреан, ведя в поводу Коровиэля.

Как же я был рад их видеть.

Я даже протянул руку к своему боевому коню. И, возможно, заплакал.

Этим я тоже не горжусь.

Адреан вдруг остановился. Стрелы трепали его плащ, как порывы ветра, и отскакивали от брони, ломаясь в щепки. Укрытые стёганой бронёй с кольчугой кони, наоборот, собирали их на себе — казалось, будто они проросли пучками цветов с жёлтыми соцветиями.

Но он держался прямо. Вдруг. не доезжая до нас всего пары десятков шагов он остановился. Спрыгнул с коня.

А потом вскинул руки.

И шум боя стих, отступив перед медленно нарастающим гулом, от которого дрожало всё внутри. И этот гул, не меняя тональности, всё нарастал и нарастал, пока не превратился в рёв.

Меня уронили в грязь.

Я упал на колени. И это, конечно, уже никуда не годилось и было попросту неприемлемо. К счастью, никому до этого не было дела — все вокруг тоже рухнули на землю. Многие плашмя, так что я ещё хорошо держался.

Я проследил взглядом, как осыпается пеплом когда-то пышный, а теперь грязный и мокрый плюмаж вириинца. Он сотворил хитрый знак руками — и нас окутало ледяное облако.

Это помогло на секунду. Снежинки в воздухе и иней на доспехах превратились в воду. Вода закипела — и высохла.

Я рухнул на землю, спасаясь от нестерпимого жара, что шёл сверху. Умудрился упасть на бок и перевернуться на спину.

Как раз вовремя, чтобы увидеть, как в паре десятков метров надо мной извивается сотканный из солнечного протуберанца огненный змей.

Когда мои губы под забралом потрескались от жара, кровь на них спеклась, а слёзы высохли, Адреан наконец развеял свою магию.

И в наступившей тишине я отчётливо услышал его злой, совсем не мальчишеский крик:

— Пылая красотой!

Глава 12

Пламя и пепел

Я пришёл в себя в палатке. Малой, походной. Забавно, но сначала я узнал разводы грязи на когда-то почти праздничных белых и красных полосах. Белый — очень непрактичный цвет. Первому из Итвис следовало выбрать что-то коричневое. Или придумать хаки. Но в момент осознания себя я думал не об этом. Я вообще плохо думал. Мне потребовалось очень долгое время, чтобы вообще догадаться, что я жив.

Но тут у меня была конкретная подсказка. Адская, ни с чем не сравнимая — ни в этой, ни в прошлой жизни — боль.

Палатка стояла на возвышенности сразу за второй стеной. Вокруг пахло дымом, кровью и каким-то кислым, медицинским запахом, от ужасно мутило. А, так пахнет кровь. Очень много крови. Вокруг меня суетились лекари с гильдейскими брелоками на поясах. Они протирали мне лицо, капали в рот воду с травяным и уксусным привкусом. И выглядели очень испуганными. Чуть поодаль стояли мои верные щитоносцы и оруженосец с бледными и суровыми лицами. Как на похоронах. А совсем рядом двое конюхов держали Коровиэля. Держали — громко сказано. Просто придерживали. Коровиэль периодически тыкался мне то в руку, то в лицо, заставляя лекарей опасливо отстраняться, и тоскливо поскуливал, словно собака. Даже никого не пытался слегка укусить, как он любит.

Я приподнялся на локте, слегка осмотрелся, игнорируя сдержанные возгласы радости людей и дикий лошадиный крик счастья, который издал Коровиэль.

Палатка стояла на возвышенности и часть её полотняных стен была поднята и закреплена навесом, иначе все бы просто не поместились. Открывался шикарный вид на озеро, маленький городок внутри стен, и видны были фигурки, что суетились среди строений.

А поближе к нам лежали трупы.

Горелые. Чёрные. Маленькие. Они почти не напоминали людей — скорее куски обугленного мусора, будто расплавленная чёрная пластмасса, разбросанная по земле. В лужицах застывшего металла. Это всё, что осталось от наёмников Башни. Место, где был забор, замаскированный под стену щитов, превратилось в чёрную полосу угля.

Земля вокруг была выжжена полосами — глубокими, словно пропаханными невероятно широким плугом. Там, где прошёл огонь Адреана. Пропечённая почва треснула, вспучилась, ушла вниз.