Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

Это – про его маму. Позавчера ее уволили с работы, и она всё время плачет. Людмила Афанасьевна читает, а одноклассники хихикают и оборачиваются к нему.

– Вот везде они пролезли, – брезгливо щурится, качая огромной желтой прической, классная. – Везде!

Даже с закрытыми ушами Герман слышит, как над ним звенит лампочка…

Он подходит к дырке в стене, оглядывается и протягивает к проводу кусачки. Одной рукой перекусить не получается – слишком толстый кабель, приходится взяться и второй, и давить – изо всех сил. В конце концов что-то щелкает, и провод разваливается. Всё. То есть должно быть – всё, если где-нибудь вдруг не окажется резервной линии. Но ее не окажется. Единственную резервную линию он уже использовал сам.

Герман сворачивает в другое крыло – здесь уже почти чисто, и никакого звона. Слева и справа – двери студий, «разгрузочные», как их зовут операторы: комнаты с диванчиками и креслами, пустые пространства со столиками и тонкими ломкими стульями из какого-то мутного стекла. Герман не оглядывается по сторонам, он идет к комнате отдыха, которой закончится эта коридорная кишка. Ее уже видно: дверь слегка приоткрыта, и на шкафу светится маленький телевизор.

Кто-то там, в слепом отростке кишки, ржет. Надсадно, со срывом в икоту.

– Смотри, как бежит! – булькает сквозь хохот.

– Бля, танцор!

Два голоса – два охранника. Отлично: значит, на обходе только один. Герман подлетает к двери комнаты, рывком закрывает ее и вставляет в замок ключ. Два поворота, а теперь загнуть его плоскогубцами.

– Э-э-э, чего там такое? – вскрикивают из-за двери. – Открывай!

Охранники начинают лупить кулаками в дверь и орать. Фоном блеет телевизор, из него выползает что-то про солидарность с учителями…

– От нашего образования – пованивает. Почему? Потому что в нем завелись насекомые люди, задача которых – в угоду Востоку гадить в голову нашей молодежи. Не мытьем, так катаньем протаскивать в своих методичках нужную им грязь, специально процеженную и разведенную из нашей истории, для того, чтобы обмазывать ею наших детей, – доносятся из радиоприемника слова.

Это «Голос Союза», его слушает Вовкин отец. Сам Вовка вместе с Германом расставляет в зале солдатиков вдоль плинтуса. Потом они хотят расстрелять эту армию из пистолета пластмассовыми пульками-дисками.

– Переврать историю, замарать героическое – это ли не преступление? По мне, так это предательство – такое же, как в военное время. И наказание за распространение смрада предательства, – растягивая последние слоги, вкрадчиво шепчет голос Репродуктора, – должно быть соответствующим. Соразмерным, как учит нас уголовный кодекс… Вчера завершился процесс над руководством Горного института. Все его участники – лжепрофессора и академики – отделались небольшими сроками. Общество оказалось снисходительным. Но нужно ли быть снисходительным к предателям? Вопрос. Я назову вам имена, и мы с вами их запомним. А лучше – запишем; еще пригодится… Андреев, Силуанов, Грицерский, Акопова, Еканова…

Герман вскакивает с пола и с размаху бросает игрушечным пистолетом в радиоприемник. Тот сдвигается, но так и остается стоять на комоде. Тогда Герман прыгает к комоду и начинает рвать черную коробку на куски – ломая ногти и обдирая пальцы. Стеклышко от расколовшейся таблицы настройки больно впивается в ладонь…

Герман идет мимо «стены славы»: широкий коридор завешан фотографиями под стеклом. Здесь есть ряд редакторов – бывших и нынешних, ряд лауреатов Госпремии, ряд «сотрудников года» и так далее. Герман никогда не обращал внимания на этот парад улыбок, а теперь ему кажется, что здешние обитатели просто показывают друг другу зубы. Железные и золотые, неровные и вставные китайские. Это зубной гастроном, ставший музеем. Палеонтологическое пиршество.

Впереди холл, перегороженный невысоким турникетом. Герман прыгает через перекладину и идет к входным дверям – проверить, закрыты ли. Над дверьми мигает красная лампочка – значит, включена блокировка, – но Герман всё равно дергает за ручку. Нет, правда: всё глухо. Он и здесь вставляет в замки ключи и загибает их плоскогубцами, по толстому верхнему даже залепляет пару раз для надежности молотком.

Хорошо. Теперь остается найти последнего охранника и закрыть «документ».

Герман уже не замечает скачущего сердца, тело двигается на автопилоте. Он чувствует только лицо, которое горит от прилившей крови, будто обожженное взбесившимся солнцем.

Герман пересекает холл, снова перепрыгивает турникет и подходит к пульту охраны. Все три экрана наблюдения включены: два показывают пустые коридоры, один – крыльцо перед главным входом. Герман начинает листать изображения с разных камер: ничего, ничего, снова ничего. В «документе», уткнувшись в экран, сидит режиссер – в наушниках он слышит только свой материал. Герман снова листает показания камер – и находит последнего охранника рядом с буфетом. Охранник направляется в это крыло.

Саданув по каждому из трех экранов молотком, Герман выходит этому парню навстречу. Вокруг мерцают коридоры. То ли из-за моргающих лампочек, то ли еще почему, но Герману кажется, что они плывут цветом: из охрового перетекают в оранжевый, из бледно-голубого – в фиолетовый. Но больше всего вокруг – серо-зеленого, он просачивается из теней и струится по полу.

По железной лестнице без перил Герман поднимается на второй этаж; металл гулко ухает под ногами. Он рывком распахивает дверь и смотрит в мерцающий коридор. Здесь никого нет.

Герман прячет руку с молотком под рубашку и направляется к буфету. Куда этот охранник мог свернуть? Разве что в кабинет чей-нибудь зашел…

Герман проходит треть коридора, когда охранник выныривает справа – и радостно машет, подзывая к себе:

– Привет героям труда! Эти свиньи опять не закрыли кадровый центр, иди, запротоколируем. А то в прошлый раз они на нас пытались свалить…

Он делает шаг вправо и исчезает из поля зрения. Этот охранник – маленький и лысый, с висячими ржавыми усами. От него всегда пахнет кислыми щами, а ладонь при рукопожатии – мягкая и потная.

Герман подходит к двери с табличкой «Кадровый центр». Дверь открыта, а лысина мелькает рядом со стопками пухлых папок на столе. Похоже, охранник пытается куда-то сгрузить личные дела…

Институт дружественных стран Востока. Станислав Борисович читает черновик речи Германа на защите кандидатской. Он задумчиво шевелит губами и слегка качает головой. Время от времени непонятно зачем расчесывает волосы пятерней, и после этого несколько секунд держит ладонь на весу. Речь, как и кандидатская, озаглавлена: «Неофеодальные тенденции в посткризисном развитии ближневосточных государств».

Герман ждет. Он думает: достаточно ли хорошо «кризисом» замаскировано слово «война»? Он думает: подойдет ли термин «неофеодальный» – или его придется менять на что-то менее очевидное? Герман ерзает