Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

за партой и пытается по мимике своего научрука угадать, нравится ли тому текст. Кажется, нравится. Герман перебирает в голове состав научного совета: у Борисыча там вроде бы неплохие позиции, так что шансы приличные…

Наконец, Станислав Борисович отрывается от чтения, откладывает стопку листов, принесенных Германом, и, сощурившись, смотрит в окно.

– Это всё хорошо, – говорит он, – только мы с вами всё равно пойдем нахер.

Герман подпрыгивает от возмущения:

– Почему это?!

– У вас анкета не прошла. Сын ИЧЭ.[2]

– Какая анкета? – поражается Герман. – Я последнюю анкету больше года назад сдавал.

– Ну вот она и не прошла.

Станислав Борисович по-прежнему смотрит в окно, а Герману всё сильнее хочется ударить его в правый глаз. Он даже слегка подается вперед…

Герман захлопывает дверь и клинит замок – так же, как и предыдущие. Охранник, в отличие от своих напарников, не бросается с криками и не колотит до одури. Наверное, еще не сообразил. А может, рад, что легко отделался. Он ведь легко отделался.

Герман быстрым шагом движется по коридору в сторону документальной секции. Когда в какой-то момент на стенах вновь начинается галерея скалящихся людей, Герман бьет молотком в эти зубы и носы. Сзади сыплется стекло, но Герман не оглядывается, он идет дальше…

Лёва отбирает у Германа бутылку.

– Пошел ты в жопу, Геша, так себя гробить, – говорит он ласково. – Вот какого хера ты пьешь, когда не умеешь этого делать совершенно? Кто же спивается этим китайским пойлом?

Герман зло отмахивается. То, что с ним происходит, действительно не похоже на запой. Это похоже на отравление: тошнит, болит голова, и отключить сознание никак не получается.

Лёва нюхает горлышко и морщится, после чего находит под раковиной переполненное мусорное ведро и сует туда бутылку.

– Мог бы и обратиться, между прочим, – произносит он, выкладывая на стол корочку «Гвардеец Старосты».

Герман брезгливо раскрывает ее указательным пальцем – корочка на его имя.

– Ничего себе, – хмыкает он и идет к холодильнику за холодной водой. – Может, мне тогда сразу в настоящую гвардию записаться?

– В армию сейчас тебя никто не возьмет, – веско замечает Лёва. – Безработный, в Порту постоянно трешься… Геша, ты же взрослый человек, должен понимать, что там целая рота сидит – и всё протоколирует: кто пришел да что делал.

– Нерабочая часть Порта у нас не закрыта для посещения, – огрызается Герман, прикладывая холодную бутылку к голове.

Лёва грустно улыбается.

– Тебе не идет казаться глупее, чем ты есть. У нас и выезд не запрещен, если ты помнишь. Ладно, – Лёва стучит пальцем по удостоверению. – Возьмешь вот это – и завтра пойдешь устраиваться на работу.

– Куда? – ехидно интересуется Герман.

– На радио. Будешь сменным дежурным с окладом специалиста 1-й категории. Всё уже договорено. Включил-выключил – и сидишь, примус починяешь.

– Стратегический объект хочешь мне доверить?

– А то!

Выдался на удивление безветренный, тихий вечер. В небе видны хмурая тень инфодирижабля и бледный отпечаток луны – чуть левее стелы Гагарина. Созвездия не удержались наверху – попа́дали на землю и разбились на мелкие осколки. Вон там, в районе вантового моста через речку Ключ, фонари пробуют собрать хвост Скорпиона, в Порту лежит сплющенная Малая Медведица, а по проспекту Народовольцев – ближе к бывшему ЦУМу – растекаются Весы. Стаи звезд кружат по городу, разлетаются по улицам и площадям, рисуя новые астрономические карты. Скоро они проложат трассы и сюда. Двинувшись с проспекта Матерей, зацепят площадь Космонавтов, свернут на Энтузиастов и выйдут на Академика Нестерова точка-точка-тире пунктиром. Но это будет еще минут через тридцать, а может, даже через сорок.

Сидя на крыше Репродуктора, Герман смотрит, как город сам себе выключает свет. Город готовится спать, чтобы разглядеть в уютных грезах достроенный мост, прогулочную набережную, чистое Зеленое море, ящик тушенки.

И только те граждане, что не выключили приемники до конца вечернего эфира, спать наверняка не будут. Сейчас они с ужасом пялятся на свои в прошлом благонравные радиоточки или прижались к черным коробочкам «Связной» или «Маяк», чтобы с ужасом-восторгом ловить шуточки Вечернего Пилота и Лики Трубецкой.

Во всех приемниках города прописалась измена.

Герман перенастроил трансляцию за 43 минуты до конца официальной программы: блок новостей лопнул посередине, так и не появился имеющий «постоянный контакт» со слушателями Кимун. Вместо него заговорил замредактора «Отечественных записок» Нагорный: он как раз заканчивал очередную серию из цикла «Курильщики».

Герман тоже хотел послушать сегодняшний эфир, но вытащенный на крышу приемник отказался работать. Может, его забивают помехи от головной антенны, черт знает. В итоге Герман запер главную аппаратную, а потом и весь техотсек, после чего выбросил оставшиеся ключи и инструменты.

Уже поднимаясь на крышу, он слышал, как в кабинетах начинают заходиться телефоны. На это Герман удовлетворенно улыбнулся. На него накатила расслабляющая волна эйфории, и всё происходящее стало казаться сюжетом для развлекательного шоу – чем, если разобраться, и было. Последние недели Германовой жизни оказались фарсом.

Он надел под рубашку водолазку, а сверху накинул чью-то куртку с капюшоном. Получилось почти тепло. По крайней мере, Герману не кажется, что на крыше его поедает холод. К тому же он вскрыл буфет и уволок из него дефицитную бутылку водки; пришлось отломать бару дверцу, но оно того стоило.

Теперь, подложив под себя найденную спецовку линейщиков и прикладываясь к «Белым росам», Герман полусонно раздумывает, как всё хорошо получилось. Он даже не думал, что вся эта «система» так легко посыпется: никто его не остановит, никто не бросится наперерез из секретного укрытия.

Сейчас те слушатели, кто посмелее, уже звонят знакомым, спрашивая: «Ты слышишь?!». Кто-нибудь наверняка пишет прямо с «воздуха» на микрофон. Большой взрыв. Самый что ни на есть большой взрыв…

В стороне Гагаринской площади начинают кучковаться разноцветные огоньки. Герман прищуривается и видит, как они вытягиваются в струнку и вползают на Кораблестроителей, как растекаются по окрестным дворам и вываливаются на Нестерова. Они – на любой вкус: красно-синие – милицейские, белые – армейские, и желтые – конститунционки. Они слетаются на Репродуктор как разноцветные светлячки, затягивают его в светящуюся петлю. Тихо-тихо, без сирен и громкоговорителей. Почти нежно…

Герман наблюдает, как из остановившихся в некотором отдалении машин выскакивают черные пластмассовые человечки и осторожно крадутся к зданию. Он улыбается, делает последний глоток «Белых рос» и направляется на тот край крыши, что нависает над главным входом. Он не особо целится, а просто запускает бутылкой в двух ближайших человечков. Вроде бы