Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

– Подождите, Александр, – притворно поморщилась Марина, – давайте я посоветуюсь со старшими товарищами.

– Да-да, конечно, – залебезил Нагорный, – забегу через несколько минут!

Он исчез, а Марина снова села за стол и принялась рисовать на бумаге домики с черепичной крышей. Мысли всё равно отказывались выстраиваться даже в самую короткую цепочку. Военный переворот? Но министр обороны вроде родственник одного из Старост. Или они там внутри себя? Технические неполадки на ЦРУ? В принципе, возможно, но тогда бы просто пропал эфир, а вот «Отечественные записки» на частоте «Позывного» – это уже что-то из другой оперы. Проверка: со стороны Алябьева, Фимы, Старостата, да кого угодно? Больше всего похоже на правду. Хотя и слишком заковыристо. Или нет?

Но главное – пока не знаешь, что за проверка, бей, Марина, себя по рукам и никуда не звони. Лучше выждать, как Нагорный. Лучше замереть и прикинуться мертвой. …Правда, только в том случае, если это не тест на скорость принятия решений.

Мысли вспыхивали и рассыпа́лись. Марина старалась хоть что-то ухватить, но ничего не выходило; единственное, что накрепко застряло в голове, – фильм, который надо было передать медведю. Уникальные Тёмины записи. Вот интересно, что бы началось, если бы она сейчас дала их в эфир, хотя бы в аудио?

– …помните, была такая шутливая конструкция – «кровавый режим», – шепнёт Вечерний Пилот в ухо слушателям. – Это была метаирония. Мол, какой же он кровавый-то в самом деле. Ну что, друзья-шутники, теперь вам – смешно?..

– …самое чудовищное, что доводилось видеть за всю журналистскую практику, – судорожно сглатывая, пробормочет Лика Трубецкая…

И, может быть, они скажут – что. И как. И от этих слов там, в тихих хрущевках столицы, кто-то дрогнет от ужаса. И отбросит наушники. И скажет: блять, да это хрен знает что такое! Да это вранье! Вранье! Слышите?!

Марина рывком сняла телефонную трубку, в истеричном темпе пробежала пальцами по кнопкам набора и долго слушала длинные гудки.

– Мама! – почти крикнула она, когда на том конце отозвались. – Прости, ради бога. У меня всё нормально. Правда, нормально. Просто нужно узнать одну вещь. Да, именно сейчас, именно у тебя. Радио работает? Тогда включи и поднеси к нему трубку.

Она слышала, как мама идет на кухню, как щелкает выключателем света, а потом пытается дотянуться до высоко висящего над холодильником приемника.

– …мы устроили свой собственный тотализатор: кто следующий из нашей пропагандистской братии? И знаете, что? Кажется, следующие – все. Ох, ребята, настало время, когда не вы нам, а мы вам не завидуем, – с веселой злостью сообщил в трубку Вечерний Пилот.

– Спасибо, мама, – сказала Марина упавшим голосом. – Я тебе потом всё расскажу. Нет, у меня, правда, всё нормально.

Она нажала на рычаг. Тут же после короткого стука распахнулась дверь.

Это был Алябьев – теперь вживую: ничего не говоря, он смотрел вопросительно.

– Лев Александрович, мне сказали, что вы – возвращенец. Это правда?

Взгляд Алябьева поменялся. В нем промелькнули и презрение, и усталость, и какие-то смутные воспоминания, которым еще только предстояло стать Марининым будущим.

– Я много кто, Марина. Я и на Шестом пирсе сидел, – сказал он тихо.

– Это я как раз могла предположить. Но вернуться… зачем?!

– Не хотел пополнить список съеденных.

– Слушайте, ну мне-то не надо…

Алябьев качнулся вперед, как будто его что-то внезапно подкосило, и, выбросив вперед себя облако табачного духа, тихо проговорил по складам:

– Как раз на-до. Толь-ко ни-кто не зна-ет, как.

Он даже потряс головой в знак полного согласия со сказанным.

– А вы – знаете? – Марина непроизвольно отодвинулась. – Тогда скажите?

– Всё, что я хочу сказать, я говорю в эфире, – отрезал Алябьев и вернулся в вертикальное положение.

– А про съеденных?

Алябьев криво усмехнулся.

– Еще поговорим. Я, знаете ли, давно тут сижу; догадываюсь, о чем вы сейчас думаете.

– Поделитесь?

– Конечно, – легко согласился Алябьев. – Вы думаете, не врубить ли сейчас на всю эту ивановскую давно припрятанный диск. Вдруг это – тот самый момент?

По Марининому, очевидно, дикому взгляду он удовлетворенно определил, что – не ошибся.

– У каждого нормального журналиста есть диск с записью, которую надо поставить, когда рак на горе свистнет, – пояснил он.

– И что же вы не ставите свой? – Марина всё еще пыталась отойти от точного попадания.

– А если это не рак на горе, а змея на груди? Змей мне приходилось видеть чаще, я в них куда больше верю.

– Можно хотя бы включить «жужжалку», – вздохнула Марина.

– А вы понимаете, что и кому она передает? Может, она посылает сигналы карательным отрядам? Или медведям? Или кому-то, про кого мы бы даже знать не хотели?

В дверях появился еще и Нагорный.

– Ну что? – нетерпеливо спросил он, всем видом давая понять, что ждет указаний, и лишь огромным трудом себя сдерживает. – Замечаем или нет?

Он нервно отстукивал ботинком дерганый ритм.

– Пять минут играем по программе. Если всё остается по-прежнему – гасим вещание, – объявила Марина.

– Понял, – кивнул Нагорный и моментально растаял.

Алябьев одобрительно кивнул.

Марина не видела, но знала, что Нагорный сейчас пронесется по коридору и будет через стеклянную дверь делать пассы руками. Он даст знак ведущим: всё как обычно, работаем по привычной схеме. А они улыбнутся и кивнут ему в ответ; может, кто-нибудь даже подмигнет.

Марина закрыла глаза и положила пальцы на веки. «Прошла – или не прошла?», спросила она себя.

Аля

Проверка

В первый день Аля отправилась к Репродуктору пораньше. Хотелось изучить дорогу и разведать полезные «достопримечательности» поблизости от работы: магазины, троллейбусные остановки, узнать, как устроен местный распределитель.

Сначала Аля прошлась по Академика Нестерова, потом по Кораблестроителей, а затем и по Симоновича, обойдя практически весь район. Оказалось, что всего в одном квартале от ЦРУ есть сносный гастроном, а в пяти минутах ходьбы всё еще работает бывшая заводская столовая ремонтно-механического. Аля заглянула внутрь – и с удивлением обнаружила, что за последние девять лет в столовой ничего не изменилось.

Когда она еще училась в школе, отец приводил ее сюда на обед – без десяти час. Точнее, это он подходил без десяти, а Аля – чуть раньше: подняться на второй этаж, занять очередь и взять из большущей стопки два пластиковых подноса с будто бы надкусанными краями. Потом появлялся папа, и Аля сначала бегала высматривать, что́ сегодня дают, а потом протягивала ладонь за отцовскими талонами – ей нужно было спуститься на первый, назвать тетке на кассе номера блюд и их отоварить. Еду выдавали только по