Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

Марина напряглась. «Когда тебе предложат место Мохнатова», – говорил Тёма. Боже мой. Надо очень аккуратно соскальзывать. Очень.

Иван Николаевич тем временем не спешил продолжать. Внимательно разглядывал, вроде бы добродушно, но в то же время лукаво. Все-таки падок на театральные эффекты, не зря о нем это говорят.

– Вы думаете, я не знаю об опасениях, которые сейчас есть у ваших коллег? В смысле – сразу же сыграть в ящик?

Марине захотелось ухватиться за эти слова и, заглянув в глаза господина помощника, спросить: а что всё же у нас с этим происходит? Расскажите! Что удалось узнать?! Но она снова себя удержала.

– Можете успокоиться. Я не зову вас на «самодержавную» должность. Так же у вас называют – «самодержавная»? Видите ли, Марина… без отчества, ладно? Мы несколько переиграем ваш проект. «Можем повторить» – хороший слоган, согласны? Он станет частью большого дела – взрастит героев для походов за пределы Союза. Сами увидите. А для вас у меня есть небольшая компенсация.

Компенсация, подумала Марина. Так говорят, когда хотят разменять что-нибудь несоразмерное. Или вообще неразменное. Компенсация за утерю трудоспособности. Компенсация за потерю кормильца. Но здесь-то какая еще компенсация, господин помощник Старосты? Мы прозрачны пред вашим светом.

– Вы ведь, Марина, не первый год работаете в идейном как бы поле, – продолжал Иван Николаевич. – Знаете, как у нас тут устроено. Вот Владимир Мохнатов. Одни спят с его портретом, другие – плюются. Это потому что идея «жестокого добра», которую он придумал и, знаете, воплотил… она, знаете, не оставляет вот просто так, равнодушным. Он звал идти кого-нибудь драть – и хотелось или немедленно побежать вслед за ним, чтоб начистить зад разным подмедведникам, или уж впечатать Мохнатову в табло, приложить его, мерзавца…

Марина вежливо улыбнулась, но большего из себя не выдавила. Это не укрылось от его взгляда.

– Вижу, вы не из фанатов Мохнатова, – сказал господин помощник с усмешкой.

Марина снова сдержанно улыбнулась.

– Драться с покойником не с руки, – заметила она.

– Вот! – практически выкрикнул Иван Николаевич, воздев вверх палец. – Вот это – очень правильно!

Позволив себе это эмоциональное отступление, он снова изобразил грозное, умеренно ироничное радушие, что и раньше. Откинулся на стуле и сплел на груди пальцы в замок.

– Мы видим вас в должности креативного директора «Отечественных записок». Вам ведь знакомо это название? Конечно, знакомо. Нужды изображать удивление – нет, мы же не под протокол разговариваем. Понятно, что люди вашего круга слушают «Записки» поголовно… Я вам больше скажу, – тут он приложил ладонь к губам, словно бы собирался сообщить что-то крайне секретное. – Я сам не без греха. И сейчас вы поймете, что́ я имею в виду.

Перед входом в «Отечественные записки», который оказался не на ржавой барже посреди Зеленого моря и не в чудом уцелевшей китайской провинции, а вовсе даже на проспекте Вдовина, Марину встречали двое. Сутулый бородач птичьей наружности (маленькие черные глазки, длинный нос и сухие лапки) и плотненький дядя с трубкой в зубах. На обоих то ли довоенные, то ли пошитые по старым лекалам пиджаки.

Когда машина остановилась, бородач сбежал по ступенькам и открыл Марине дверцу. Ей даже показалось, что он чрезмерно согнулся, подавая руку. Курильщик слегка поклонился, но остался стоять на месте.

– Благодарю, – сказала Марина бородачу. – Вы Нагорный, верно?

Тот довольно кивнул и жестом пригласил Марину входить. Они поднялись на крыльцо, и курильщик (в котором Марина определила Льва Алябьева – ведущего и редактора новостей «Отечественных записок») распахнул перед ними дверь.

Если до этого момента у Марины еще оставались сомнения, что всё происходящее – издевательство, игра спецслужб или температурный бред, то теперь количество вариантов резко уменьшилось. Конспирология побеждала с разгромным счетом.

– Признательны, что вы, Марина Владимировна, посетили нас безотлагательно, – заговорил Алябьев уже внутри особняка, когда все трое прошли в кабинет с чеканной табличкой «Логово».

– Да-да, – подтвердил Нагорный, – внимание – самая ценная валюта. И ее не считают взяткой!

«Записочники» синхронно хохотнули. Они были неуловимо похожи: вроде бы Нагорный – длинный, лысый и относительно молодой, лет сорока, а Алябьев – сильно старше, маленький и нахохлившийся. Но порода – одна.

Сели за стол, и Алябьев вопросительно постучал пальцем по своей трубке.

– Не возражаете?

Марина покачала головой, Алябьев признательно приложил ладонь к сердцу и закурил. По кабинету распространился сладковатый запах табака. Кажется, хорошего; надо полагать, даже лучшего из доступных. Нагорный в это время готовил всем кофе: в недрах стоявшего за спиной Алябьева шкафа обнаружилась старая кофемашина, которая с громким жужжанием добавляла к запаху табака горьковатый кофейный.

– Полагаю, вы знакомы с «репертуаром» нашей станции, – скорее утвердительно сказал Алябьев.

Он подал Марине чашечку с кофе, принятую от Нагорного, вторую взял себе, стал бросать в нее один за другим кусочки бурого сахара. Всего Марина насчитала пять штук. Это было невероятное роскошество.

– Конечно, – кивнула она, зачем-то помешивая в своей чашке ложечкой. – Было бы странно, если бы я, работая в журналистике, не знала про «Записки». Вы, кстати, сами как оцениваете долю взрослых, которые хоть раз вас слушали?

– Знаете, – подал голос Нагорный, – быть знакомым с нашим «репертуаром» и быть посвященным в информполитику – это очень разные вещи. Я так понимаю, Лёва именно это имел в виду… Полномасштабных исследований по понятным причинам не было. Технически трудно, сохранив детали проекта в тайне, согласитесь… Но, по нашим оценкам, около трети населения.

– Коньячку? – неожиданно предложил Алябьев и извлек откуда-то из-под стола каплевидный хрустальный графинчик.

– У вас принято начинать прямо с обеда?

– Ну так у нас сегодня не простой день, а праздничный, – нашелся Алябьев. – Не каждую среду нам присылают нового креативного директора. Не каждый раз он столь сведущ и очарователен.

Марина скептически ухмыльнулась. Ей хотелось ответить, что она еще не сказала никакого «да» господину помощнику Старосты. Что раз мир оказался даже не театром, а цирком, – то через какой обруч надо прыгать, она еще подумает. Также ей хотелось задать оппозиционным журналистам миллион язвительных вопросов об их подпольной жизни. Но ничего из этого она не сделала.

С того момента, как ее «вплели» в союзное закулисье, – выплестись обратно уже нельзя, Марина это осознавала. Серьезные люди не разрешат вернуться и сделать вид, что ничего не было. Теперь она с ними – навсегда. Пока смерть не…

Страх. За маму, за Фиму, за Собаку, и даже (и особенно) за говнюка Тёмочку, – он стягивает так плотно, что всё время хочется проверить запястья: нет ли на них жгутов.