Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

Фёдор сел на перевёрнутое ведро и зажал зубами ремень. Я расширил вход, провёл зонд вдоль наконечника, ухватил железо щипцами и вытянул по каналу. Он выдержал молча, только каблуки вырыли две борозды в земле.

— Теперь куль с дерьмом вытащил из тебя железку, — сказал я, промывая рану вином.

— Полезный куль, — выдохнул Фёдор. — Я это сразу говорил.

К полудню хутор превратился в перевязочный пункт. Людей с лёгкими ранами посадили в сёдла, тяжёлых уложили на телеги поверх сена и одеял. Климова и остальных погибших завернули в плащи.

Харламов умер, пока его переносили. Копьё распороло кишечник, живот стал твёрдым, пульс исчезал под пальцами. Он попросил передать жене серебряный крест и тихо ругался, когда боль усиливалась. Я держал его за руку до последнего вдоха.

Карай нашёлся возле северной балки. Конь вернулся к колонне сам, с порванным поводом и кровью на груди. Кровь принадлежала человеку, которого он растоптал у ворот, на самом Карае обнаружились две неглубокие царапины.

Обратная дорога заняла почти три дня. Отряд двигался медленнее, чем на охоте, впереди и сзади постоянно шли усиленные дозоры. Пленных вели возле телег, связывали на ночь по разным сторонам стоянки и кормили отдельно.

Они продолжали молчать. Первый смотрел сквозь людей и отвечал плевком, второй понимал русскую речь слишком хорошо для своего притворства. Следы верёвки на его запястьях воспалились, и я обработал их, получив в ответ презрительную улыбку.

— В Черкасске улыбаться станет труднее, — предупредил Фёдор. — Там пражанин достанет из сумки учёную железку.

— Для начала я дам им воды и позволю поспать. Уставший человек иногда охотнее выбирает правду.

Фёдор посмотрел на мои инструменты и решил, что смысл прячется между словами. Разубеждать его я не стал.

Город показался к вечеру третьего дня. Низкие дома лежали среди проток, над крышами поднимался дым, у пристаней темнели лодки. После степи Черкасск должен был выглядеть спокойным, тесным и почти домашним. Спокойствия в нём не было. Возле ворот собралось слишком много вооружённых людей. Они пропустили колонну, узнавая родных среди раненых, однако обычных криков и шуток не слышалось. Люди говорили коротко, сбивались в группы и замолкали при появлении старшин.

Пока телеги проходили внутрь, я уловил несколько обрывков. Кто-то говорил про государевых людей, другой требовал созвать круг, третий проклинал Петербург. Старик возле стены уверял, что к утру в город войдут солдаты.

— Что здесь случилось? — спросил Максим у караульного.

Тот посмотрел на нас и облизал губы. Отвечать при Рябове он явно не хотел.

— К Степану Даниловичу езжайте. В городе с полудня худо.

Мне сразу вспомнился Озеров. Все три дня дороги я думал о письме Екатерине, перебирал безопасные формулировки и пытался решить, сколько будущего допустимо открыть человеку из Военной коллегии. Теперь тревога возле ворот вытолкнула эти мысли.

Я передал тяжёлых раненых Степану Кривому, который прибежал навстречу телегам, и велел приготовить всё нужное. Фёдора пришлось почти силой отправить вместе с ними.

— Сам едва сидишь, — проворчал он. — Куда понёсся?

— Проверю майора и Мейера. Потом вернусь к вам.

Карай пошёл по улице быстрой рысью. Чем ближе становился дом, приготовленный для столичного гостя, тем больше людей встречалось вокруг. Казаки стояли возле плетней, спорили, переходили с одной стороны улицы на другую.

Перед воротами собралась толпа. Несколько десятков человек теснили караул, требовали показать тела и допустить старшин. Одни кричали, что столичного чиновника зарезали свои же солдаты, другие обвиняли сторонников Петербурга, третьи уже предлагали закрыть переправы.

Охрана Озерова удерживала крыльцо с ружьями и примкнутыми штыками. Один из особо резвых дончан полез вперёд с саблей наголо и тут же получил прикладом в лицо от души, тут же повалившись на землю. Поручик, которого я видел возле майора, стоял на верхней ступени и грозил стрелять в каждого, кто войдёт во двор. И вид у него был более чем воинственный, отчего причин ему не верить у меня просто не было.

Я соскочил с коня, протиснулся между людьми и получил локтем в раненую спину. Перед глазами вспыхнуло, ноги на мгновение ослабли.

— Лекарь! — закричал кто-то. — Пражского пропустите!

Толпа разошлась на полшага. Этого хватило, чтобы прошмыгнуть к воротам. Поручик узнал меня и опустил оружие. Лицо у него было совершенно серым, волосы слиплись от пота.

— Вы где были? — спросил он. — Доктор умер, майор умер, а эти звери хотят дом разнести.

Последние слова я услышал, однако смысл пришёл не сразу. В голове всё ещё существовал Озеров с перевязанным лицом, требовавший бумаги, и Мейер, который обещал адрес возле Литейной части.

— Когда они умерли?

— Перед полуднем. С ночи обоим стало дурно. Мейер думал, что пища испортилась, потом сам слёг. К утру начались судороги. Посыльного за вами отправили, а вас в городе нет.

Я поднялся на крыльцо. Караульные впустили меня и снова сомкнули ружья за спиной. Озеров находился на той же кровати, где я осматривал его перед походом. Лицо осунулось, губы потемнели, повязку сорвали. Рана под скулой выглядела спокойной: сильного отёка, гноя и свежего кровотечения не было. Мейера уложили на лавку в соседней комнате. Его сюртук висел на спинке стула, рукава рубахи были закатаны, на столе лежали раскрытый футляр и пузырьки. Он до конца пытался понять, что происходит, но не успел. Кожа у него остыла, мышцы затвердели, а на пальцах остались бурые рвотные следы.

Злость захлестнула неожиданно. Злился я на себя, хотя и понимал, что убил обоих не я. Но будь я рядом, оба могли остаться в живых, вместе с реальной возможностью добраться до Петербурга и обосноваться там.

Со двора донёсся крик. Толпа ударила в ворота, караульные ответили руганью. Поручик рванулся к лестнице, но с улицы прозвучала команда, перекрывшая шум: прибыл Ефремов. Атаман вошёл во двор с двумя десятками доверенных казаков. Он не повышал голос и не пытался перекричать площадь. Первых зачинщиков вытащили из толпы, остальных оттеснили от ворот древками пик.

— По домам разойтись, — приказал Степан Данилович. — Через четверть часа на улице останутся караулы и те, кому разрешено службой.

Кто-то потребовал общего круга. Ефремов повернул голову в сторону крика и велел сотнику записать имя. Второго требования уже не прозвучало.

— С заката по улицам пустить конные пары. Возле кабаков поставить людей, переправы закрыть до утра. Сходки