Исповедь смертного греха 4 - Макс Вальтер

Мы с Кариной таскали камни. Тяжёлые, шершавые, нагретые солнцем так, что ладони горели даже через перчатки. Карина молчала, только сжимала зубы и поднимала очередной валун. Мишка и Лёха складывали из них что-то, отдалённо напоминающее очаг: низкий круглый колодец, внутри которого должно зреть пламя. Камни укладывали плотно, подгоняли друг к другу, чтобы огонь не лизал ткань и не портил стены.

— Ещё пару рядов, — говорил Лёха, и мы снова шли к куче.

Дашка с Мартой возились у рощи. Они собирали сухие ветки, ломали их и стаскивали к куполу. Сначала пытались ломать руками, но древесина не поддавалась. Высохшие прутья становились твёрдыми, как кость, и ломаться не хотели. Пришлось брать мачете. Саня рубил сплеча, вгоняя лезвие в ветки и выворачивая его. Марта собирала обрубки, складывала в охапки и с Дашкой таскала их к будущей топке.

— Эта дрянь крепче бетона, — выдохнул Саня, утирая лоб.

— Зато гореть будет долго, — ответила Марта. — И жар хороший давать.

Никто не жаловался. Все просто работали, понимая, что это может спасти нам жизнь. Я таскал камни и поглядывал на небо. Если твари появятся сейчас, мы будем не в лучшей форме. Как только затопим, нужно возвращать Саню в дозор. Мы специально подбирали ему саму лёгкую работу, чтобы он продержался дольше нашего.

Очаг рос. Камни ложились ровно, стенки поднимались, и вскоре перед нами стояла почти настоящая печь, грубая, но крепкая.

Мишка обошёл конструкцию, постучал по камням, заглянул внутрь.

— Сойдёт, — произнёс он. — Теперь дрова, и можно пробовать.

— Сначала растопка, — поправил Лёха. — Эти поленья просто так не разжечь. Плавали — знаем.

— Значит, сделаем щепу, — отозвался Мишка. — Ножей у нас хватает.

Я опустил последний камень и разогнулся. Спина ныла, руки гудели. Но работа близилась к концу, и это придавало сил. А друзья уже начали возиться с огнём.

Сначала разожгли небольшой костёр. В дело пошла щепа и мелкие прутья, которые Дашка с Мартой нарезали у входа. Мишка складывал их шалашиком, не спеша, с какой-то почти ритуальной тщательностью. Лёха стоял рядом, держал наготове газовую горелку на водороде.

Тонкий язычок пламени коснулся сухой щепы, и через несколько секунд показался робкий язычок пламени. Он дрожал, лизал ветки, но не решался разгораться. Поддув пока не включали. На таком этапе сильный поток воздуха просто задул бы пламя.

Дым повалил почти сразу. Едкий, белый, он затягивал пространство, лез в глаза и нос. Мишка закашлялся, утёр слёзы рукавом, но не отодвинулся, продолжая подкладывать щепу.

— Дымит, зараза, — прохрипел он.

— Не отходи, — сказал Лёха. — Сейчас только-только занимается.

— Ой, а кто это у нас такой умный? — включил язву Косой.

Я стоял у входа и смотрел, как они возятся с огнём. Внутри парной уже стало нечем дышать. Дым скапливался под низким потолком и медленно сползал вниз.

Когда пламя окрепло, его обложили ветками потолще. Мишка выбирал их сам, подолгу разглядывал, отбрасывал слишком сырые, прикидывал толщину. Лёха подавал ему поленья одно за другим. Вскоре внутри уже гудел приличный костёр. Но дыма стало только больше. Он заполнил почти всё помещение, и очаг едва угадывался в белой пелене.

— Почему не тянет? — спросил я, прикрывая рот рукавом.

— Разница температур маленькая, — пояснил Лёха, — Внутри ещё холодно, снаружи жарко. Поэтому тяга слабая. Дымоход пока не работает. Нужно просто потерпеть, когда здесь воздух прогреется.

Мишка снова выругался и склонился над огнём. Прошло ещё несколько минут, прежде чем он кивнул Лёхе:

— Врубай, — скомандовал он.

Вентилятор ожил. Воздух пошёл по трубе, сначала слабо. Лёха не спеша прикручивал реостатом, поддавая обороты. И как только поток усилился, сразу всё изменилось. Пламя взревело, вытянулось вверх, жадно пожирая дрова. Дым дёрнулся и потянулся к дымоходу, будто его всасывало невидимой силой. В парной начало светлеть, а жар стал подниматься ощутимыми волнами.

— Вот теперь работает, — довольно проговорил Мишка.

Лёха усмехнулся.

— А ты не верил.

— Я верил. Просто вера — это одно, а практика — совсем другое.

Мы вышли наружу. Внутри остался только огонь. Ровный, жаркий, набирающий силу. Теперь оставалось ждать, когда температура поднимется до нужной отметки.

Когда всё, что можно, было сделано, усталость накрыла всех разом. Мы просто расползлись, кто куда смог. Дашка легла прямо на рюкзак, свернулась калачиком и отключилась почти мгновенно. Марта ещё какое-то время ворочалась, поправляла куртку, вздыхала, но вскоре тоже задремала. Саня вернулся на пост, но было видно, что он тоже держится из последних сил.

Мишка с Лёхой сидели рядом, переговаривались вполголоса. Они всё ещё обсуждали парную, и я слышал, как один цепляет другого: мол, трубу можно было поставить иначе, топку сместить на полметра, а ткань натянуть плотнее. Оба сходились на том, что в следующий раз сделают лучше, и оба понимали, что следующего раза может и не быть. Но говорили так, будто завтра обязательно настанет, и это почему-то успокаивало.

Карина легла рядом со мной, прямо на горячие камни. Положила голову мне на колени и посмотрела снизу вверх так, как не смотрел никто. В её глазах читались усталость, нежность и что-то ещё, чему я не знал названия.

— Расскажи, что у вас там творилось, — тихо попросила она, — Пока я тут гнила.

Я начал коротко. Рассказал про задание на Гиреева, про Норд-Прайм, про то, как случайно вышел на Семирядина, главного инвестора Перфильева, и убрал его. Карина слушала молча, лишь иногда прикрывала глаза.

— Перфильев рвёт и мечет, — продолжил я. — В «Заслоне» сейчас всё ходит ходуном. Если он победит на голосовании акционеров, нам всем на Монолите конец. Исаев его ненавидит, и это взаимно.

— Значит, перемены близко, — произнесла она.

— Похоже на то. Но Исаев тоже не сидит ровно.

Карина помолчала, а потом вдруг свернула на другое.

— Крот. Я, кажется, знаю, кто это может быть.

Я насторожился.

— И кто?

— Пока не скажу. Не хочу голословить. Но если дашь посмотреть несколько досье, я, возможно, смогу подтвердить.

— Досье с собой. Дашка скачала всё на отдельный накопитель.

— Вот и дай ей команду, когда проснётся. А я посмотрю. Можем даже вместе покопаться.

— Хорошо.

Она улыбнулась уголком губ и снова уставилась в небо. Я не стал давить. Если Карина не хочет говорить, значит, у неё