Погоня за судьбой - Ди

волнам и горячему ветру. За моей спиной «Тридцать девятый» приглушил рёв, снижая тягу, будто приглашал нас в свою стальную пасть, а Софи, словно младенца, прижимала к груди свёрток в полиэтилене. Её глаза, огромные, налитые слезами и ужасом, смотрели сквозь меня. То в душу, то куда-то в пустоту за моей спиной, где маячил антрацитовый корпус спасения — или новой ловушки. Она просто решила не замечать тех, кто с берега выцеливал её спину.

Мёртвенно-бледные пальцы-черви наконец нащупали в моей душе покрытое шрамами, но тёплое, живое пятнышко — мои чувства к Софи. Впились в него когтями — и бездонный провал разверзся подо мной, увлекая в беззвучную, беспросветную пустоту.

— Некуда бежать. Незачем. — Голос разлагающегося мертвеца шелестел не в ушах, а в самой кости черепа — мой собственный голос, вывернутый наизнанку, прогнивший изнутри. — Выкинь бесполезный хлам. Бесполезных людей… Ты же знаешь, всё это — прах. Ты всегда знала. Значение имеет только конец. Он — единственная истина.

— А любовь? — спросила я — тихо, но твёрдо — у тёмных провалов глаз, источающих могильное зловоние. — Я, кажется, впервые её почувствовала…

— Химический сбой умирающего организма, — отрезала тьма, и её дыхание запахло пылью на крышке саркофага. — Судорога. Конвульсия. Бессмысленный всплеск нейромедиаторов, который ничего не меняет. Хватит дрожать. Хватит убегать. Доведи до конца то, о чём всегда мечтала…

«Но я хочу любить», — упрямо пульсировала последняя мысль, как вызов. — «Хочу! Я должна любить!»

— Должна? Хочешь? — голос тьмы стал почти ласковым, и от этой ласки сворачивалась кровь. — Ты хочешь любить? Тогда вспомни, что случается с теми, кого ты любишь. Все, к кому ты прикасалась, сгорели. Потому что ты не любовь, а пламя. Пламя не любит — оно пожирает.

Перед глазами встало лицо Марка — в том самом, залитом кровью купе. Потом — Рамон с глазами, в который уже больше не теплился человек. Потом — Элли, исчезающая в болотной ряске.

— Да, — прошептала я. — Они сгорели, потому что я была рядом. Потому что я была. Потому что они выбрали быть со мной, даже зная, чем это кончится.

— Они не выбирали. — Тьма крепла, впиваясь в виски ледяными когтями. — Им просто не повезло оказаться рядом с тобой. Ты неспособна любить, — шелестел голос, и каждое слово входило в череп, как медицинский зонд, выскабливая извилины. — Ты — инструмент. Заточенный. Твой единственный смысл — это острый край. Зачем ты ломаешь себя об эту… мягкость? Твоё предназначение — убивать… Старик больше не помешает. Он мёртв. Ты почти свободна, остался последний шаг… Сделай то, что у тебя получается лучше всего.

И тогда из тьмы выплыл образ. Софи? Нет. Сестра-смерть.

Моя настоящая, единственная сестра. Она взмахнула рваным, тёмным саваном — и ледяная волна сдавила то тёплое пятнышко в моей груди, схватила за горло, утопила в смраде тления.

«Нет, Софи… Вот, кого я люблю и всегда любила. Мы сроднились за эти годы, слились в вечных, душных объятиях. Я шла по миру, и рядом, не отпуская мою руку, шагала моя сестра-близнец. Даже когда ты, Софи, была рядом — смерть была третьей и держала мою другую руку. Крепче, чем ты. Надёжнее тебя».

Окружённый водоворотом тьмы, мир вокруг проступал сквозь мутное, запотевшее окошко. Лодка, повисшая на тонкой ниточке на границе жизни и смерти. Софи прямо передо мной — её губы сжаты, в них заперт немой крик… «Да, София. Всё тленно. Всё бессмысленно. Всё это поглотит тьма. Зачем ждать? Мы умрём здесь и сейчас. Сначала ты, потом я…»

Я вытянула руку. Лицо Софи заполнило собой всё, и остались только её карие глаза, в которых застыла целая вселенная — мольба, ужас, и… предательская, дурацкая надежда. Ложная надежда — ведь я уже убила её однажды. Загрызла в тёмном подвале собственной души — и ничто не помешало мне тогда.

Каждый удар сердца длился вечность, и в каждой вечности существо на пирсе вкручивало в меня сверлящие мысли:

«Сделай это. Всего одно движение — и она будет твоей. Навсегда. Её больше никто не отнимет».

«Береги её», — отозвался в голове голос усталого генерала. Постановка задачи сохранить самое дорогое, что я у него забрала…

Щелчок резонатора прозвучал, как разрыв бомбы над самым ухом.

«Нет!» — подумала я — не словами, а мышцами, всем телом, которое вдруг вспомнило, как оно умеет сопротивляться.

«Ты хочешь», — возразила тьма моим собственным голосом. — «Всегда хотела. Чтобы никто не уходил. Чтобы никто не бросал. И она не уйдёт — никогда. Просто сделай это».

Только одно мгновение отделяло меня от рокового мысленного сигнала, а губы Софи беззвучно шевелились, повторяя одно и то же, снова и снова:

«… Это не ты… Борись! Это не ты…»

«Я борюсь!» — хотела крикнуть я, но голоса не было. Была лишь эта бесконечная секунда, в которой невидимая сила выкручивала, выжимала мою волю, как мокрую тряпку, забирая последние капли.

«Ты проигрываешь», — констатировала тьма почти ласково. — «Ты всегда проигрываешь. Твоё место — там, где темно и тихо. Где никто не ждёт. Где ты одна. Где никто не будет мешать. А она… она только мешает. Убери её — и станет легко».

… И грянул выстрел.

Звук будто распорол плёнку, склеивавшую мир, едва не разрывая на части барабанные перепонки — и длинный бесцветный силуэт на причале дёрнулся, пошатнулся.

Бездонный колодец, на дне которого я барахталась, лопнул, рассыпаясь фейерверком искр. Сознание с корнем вырвалось назад, в тело, скованное тошнотворной слабостью, с оглушительным звоном в ушах.

И я увидела, как чёрные очки слетают с лица существа, обнажая… ничто. Не лицо, а его отрицание. Там, где должны быть глаза — лишь гладкая, синевато-перламутровая плёнка кожи, натянутая череп и сходящаяся с контуром носа без единого шва. Ни глаз, ни век, ни ресниц — только выпуклость. И там, под ней, что-то пульсировало, бугрилось, будто пытаясь прорезаться наружу.

— ГРЕБИ, ЛИЗА! — крик Софи вонзился в мозг, как спасительный альпеншток.

Второй хлопок рассёк воздух над головой — один из бойцов, раненый, рухнул на причал. Ответная стрельба застрочила по воде, по корпусу, зазвенела о сталь над головой.

А позади завыли двигатели «Тридцать девятого» рёвом, прошивающим насквозь. Шипение испаряющейся воды на раскалённом после спуска сквозь атмосферу корпусе смешалось с убийственным треском дюз, который буквально разрывал череп. Воздух заполнила водяная пыль — слепящая, солёная.

И сквозь этот адский шум — снова он.

Сквозь трещину в разум сочились мёртвые пальцы, прощупывали разлом, пытаясь раздвинуть края, вновь обхватить заветный рычаг. Я рванула веслом в