Проект «Сфера-82»: Цвет и слой - Станислав Миков

Расходились не сразу. Ланская подошла к Руденко с листом, и они вполголоса стали спорить о том, какой случай брака вообще можно показывать владимирцам без лишних объяснений. Ахметов уже писал на полях своей папки номера форм. Кац задержался у стола Громова.

— Евгений Александрович, — сказал он, — я пришлю вам образец нашей записи. Там рядом стоят условный номер слоя и номер операции в маршруте. На бумажной выписке их легко спутать, особенно если не видеть полной папки.

— Тогда начнём с образца, — сказал Громов. — Разведу их в разные поля.

— И отдельно отметьте источник, — добавил Кац. — Одна и та же цифра в разных папках может означать разные вещи.

Громов кивнул. Раздражение ушло: Кац говорил не для того, чтобы поставить его на место, а чтобы первый опыт не утонул в чужой нумерации.

— Принято, — сказал он. — Сначала договоримся о записи, потом будем считать.

Липатов тем временем уточнил у Ахметова номер журнала и шифр папки изолятора брака, аккуратно переписал их в блокнот. Потом сверил запись с шифром на папке Ахметова и поставил рядом короткую черту.

В коридор они вышли молча. За дверью техсовета воздух казался прохладнее. Где-то в глубине здания звякнула тележка, потом послышались быстрые шаги и женский голос, называющий номер лаборатории.

У проходной Громов первым нарушил молчание:

— Значит, первый шаг даже не вычислительный, — сказал он. — Сначала придумываю, как эти координаты вообще записывать на бумаге так, чтобы потом самому же не утонуть в цифрах.

— Зато никто не сможет сказать, что ты исказил их машинный формат, — заметил Липатов.

— Сергей Дмитриевич, вы умеете утешить так, что хочется сразу списать себя по акту.

Липатов застегнул пальто.

— Сначала нужно получить саму выписку. Потом понять, кто её переписывал, по какой сетке, где масштаб, где слой, где признак брака. Если на бумаге третий слой, а в акте четвёртый, нас остановят раньше первого ввода.

— Кац остановит, — сказал Громов. — И будет прав, что самое неприятное.

Морозов толкнул тяжёлую дверь. Снаружи ударил январский воздух, сухой и резкий. По ступеням тянуло снежной пылью; у фонаря дворник сгребал жёсткий снег к бордюру.

— Вечером садимся за формат ввода, — сказал Морозов, спускаясь с крыльца. — И сразу отмечаем, что просим у Ахметова, Ланской и Руденко. Кац должен увидеть в нашей бумаге слой, координату, масштаб и контрольную сумму.

Липатов убрал блокнот во внутренний карман.

— По Научному центру отдельный лист не заводим, — добавил Морозов. — В протоколе уже сказано: их линию не трогаем.

Громов сунул руки в карманы и пошёл рядом.

— Ты понимаешь, что мы сейчас взялись за самую нудную часть работы? Ещё не программу писать, а готовить для неё чужой брак на бумаге.

Морозов усмехнулся, но не стал спорить.

— С этого и начинается нормальная рабочая программа.

Громов посмотрел на него исподлобья.

— С бумажной скуки?

— С исходных данных, — ответил Морозов. — Без них твоя программа будет ловить наши же ошибки.

Громов помолчал. Потом коротко кивнул.

— Ладно. Тогда вечером набросаю формат ввода. Без красоты. И отдельную проверку, чтобы сразу ловить самые грубые ошибки ввода.

— Начните с собственных, Евгений Александрович, — сказал Липатов.

— Договорились. Сегодня мои ошибки первые в списке.

Они свернули к ведомственной гостинице. В окнах соседнего корпуса горел ровный белый свет; за стеклом двигались люди в халатах и тёмных пиджаках.

Алексей шёл первым. В кармане пальто у него лежали те самые три карточки. На обороте первой так и осталась короткая пометка: «один разрешённый случай».

Глава 12

Блок цветности

Свист гетеродина резал слух. Олег Тимофеев чуть довернул ручку настройки самодельного трансивера, и тонкий визг сполз ниже, захлебнулся в шипении помех и распался на пульсирующие куски морзянки.

Восемьдесят метров. Любительский диапазон.

Олег сидел в углу квартиры, превращенном в радиорубку. Январский вечер дышал в приоткрытую форточку морозным сквозняком. На столе, заваленном обрезками монтажного провода и пустыми спичечными коробками, тускло светилась шкала настройки. Индикаторная лампа подмигивала в такт помехам. Пахло нагретой пылью и лаком.

Тимофеев нажал ножную педаль передачи, оставляя руки свободными для записей. Щелкнуло мощное реле перехода с приема на передачу.

— Ульяна-Анна-Три-Анна-Харитон. Всем на восьмидесятке. Кто в канале, ответьте Владимиру.

Он отпустил педаль. В динамике остались несущие глушилок, обрывки чужих разговоров и сухой треск помех.

Олега не интересовали карточки-квитанции для спортивного зачета. Ему требовалось железо.

Официальный маршрут уже взял на себя Николай Петрович, и Тимофеев прекрасно помнил его последнее предупреждение: без самодеятельности, всё строго по описи. Но ждать до среды, не понимая реального масштаба проблемы, он не умел. Эфир служил грубой разведкой местности: важно было проверить, прав ли старый хозяйственник насчёт ремонтных фондов и однотипных трупов УПИМЦТ.

Гаражная привычка добывать дефицит через эфир въелась в подкорку. Советская система снабжения работала по жестким, неповоротливым планам, а рядом с ней существовала живая сеть радиолюбителей. Они паяли, чинили, обменивали и доставали то, чего официально не существовало в природе. Если где-то на складе списывали партию осциллографов, эфир узнавал об этом раньше ведомственной переписки.

Эта сеть говорила на своем языке кодов и сокращений. Здесь многое решали позывной, репутация и мощность передатчика. В углах комнаты, заставленных стеллажами, тускло поблескивали алюминиевые шасси списанных радиостанций. Олег знал: если на Дальнем Востоке военная часть списывает партию измерительных приборов, через несколько дней схема переделки этих приборов под любительские нужды уже будет гулять по коротким волнам.

Трансивер Олега, собранный вручную долгими вечерами, отдавал ровное тепло. Внутри металлического кожуха светились нити накала мощных радиоламп ГУ-50. Воздух вокруг них пах прогретой технической пылью и горячим лаком.

За окном завывал ледяной январский ветер, швыряя снежную крупу в стекло, но в радиорубке было тепло. Олег, ссутулившись в старом свитере, не сводил глаз с индикатора, вслушиваясь в эфирный шум — он искал не романтику дальних связей, а следы чужих мастерских, складов и списаний.

Сквозь треск пробился голос. Хриплый, искаженный замираниями сигнала, но разборчивый.

— … Владимир, здесь Саныч, третий район… принимаю на пять-семь… Олег, ты?

Тимофеев пододвинул к себе общую тетрадь в клеточку. Карандаш уже был зажат между пальцами.

— Я, Саныч. Привет Рязани. Слушай, у меня интерес специфический. Нужна цветная база. Блоки цветности, развертки. Что у вас в городе по мастерским оседает?

Динамик выплюнул