Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

Ярость поднялась из живота. Двое его людей стояли перед ним и отказывали в лицо. Не предавали — хуже.

Всеволод открыл рот, чтобы приказать — бросить обоих в темницу, отобрать печати, разжаловать. Слова уже стояли на языке.

Боль ударила раньше.

Старая рана под рёбрами проснулась и скрутила грудную клетку. Спазм перехватил дыхание. Всеволод согнулся, упёрся кулаками в стол и стиснул зубы.

Мстислав шагнул к нему.

— Не трогай! — Всеволод выпрямился. Пот выступил на лбу, рана пульсировала тупым огнём. Душно. Каменные стены давили, потолок давил, собственный камзол давил. Воздуха не хватало.

Он рванул застёжки. Пуговицы брызнули по полу, камзол полетел на стол.

— Идите, — сказал он хрипло. Не «пошли вон», не «вон из моих глаз» — просто «идите», и это тихое слово прозвучало страшно.

Мстислав и Оболенский переглянулись. Поклонились и вышли без звука.

Всеволод стоял над столом, упираясь кулаками в дерево, и слушал, как затихают их шаги за дверью. Рана жгла. Ярость жгла. Одно от другого он уже не отличал.

Город лежал за окном. Его город, который теперь смотрел мимо него, на рыжего повара из трущоб. На повара, который отнял город, а потом отнимет государство, потому что он плетёт заговор, а эти дураки вокруг ничего не видят и не понимают! Купились на его посулы и бредут теперь за ним как телята за пастушком!

Он постоял, дождался, пока боль из острой станет тупой, и позвал Ермолова.

— Коней седлай. Хочу проехаться, подышать.

— Куда, государь?

— Куда дорога выведет. Мне нужен воздух.

Ермолов кивнул и вышел. Внизу загрохотали сапоги, заржали лошади, звякнула сбруя.

Всеволод накинул простой дорожный плащ, застегнул на одну пуговицу и вышел из кабинета. По коридору, по лестнице, через двор — не оглядываясь, не останавливаясь.

Впервые он не знал, что делать. Оба советника отказали. Церковь на стороне повара. Город на стороне повара. Собственные мастера — на стороне повара. Завтра финал, и если Анна проиграет — он потеряет весь север.

Конь ждал у крыльца. Всеволод вдел ногу в стремя, качнулся в седло и тронул поводья.

Ночная дорога приняла его.

Ночная дорога лечит лучше любого лекаря.

Всеволод пустил коня шагом и дышал. Прохладный воздух входил в лёгкие и забирал с собой по капле ярости, с каждым вдохом. Позади, в десяти шагах, цокали копыта гвардейского конвоя — восемь всадников, Ермолов впереди. Они молчали. Умные люди, научились чувствовать, когда Князю нужна тишина.

Дорога вилась через ночной лес. Луна светила сквозь ветви, и тени ложились на землю кружевом, которое двигалось и дышало от ветра. Пахло хвоей, сырой землёй и чем-то речным.

Всеволод думал не о турнире — о том, что случилось раньше. Ещё совсем недавно он приехал в этот город хозяином. Великий Князь Севера, чьё имя произносят стоя, чей взгляд заставляет людей опускать глаза. Приехал и обнаружил, что его город смотрит мимо него. На рыжего парня из трущоб, который жарит мясо и учит детей.

И на все это еще можно было бы закрыть глаза, если бы рыжий не был так упрям. Переехал бы во дворец, варил бы все что нужно по приказу, лечил князя и не было бы никаких проблем как и этого турнира.

Но Веверин упёрся, а сам Всеволод не мог потерять лицо. Так и произошло то, что произошло.

Конь шёл ровно, покачивая седока. Рана под рёбрами ныла. Лекари латали, мази снимали жар, но сама старая рана сильнее болела каждый раз, когда он выходил из себя. А он выходил всё чаще.

Два человека, которым он доверял, посмотрели ему в глаза и сказали «нет».

Всеволод сжал поводья.

Рыжий повар залез и им в головы, и подчинил их собственной воле. Как сделал это с Иларионом, с Феофаном и остальными. Теперь Всеволод остался один против них всех.

Конь перешёл на рысь. Тряска ударила по ране, и Всеволод качнулся в седле, но стиснул зубы и не придержал повода. Боль — хорошо. Боль прочищает голову лучше любого советника.

Веверин. Рыжий ублюдок, который кормит людей и этим отнимает у него преданность людей. Ведь преданность рождается не от силы, а от благодарности. Люди благодарны Веверину за сытую жизнь, за праздник, за мальчишек на арене. Они смеются, едят его свитки, бросают монеты в церковные сундуки и кричат его имя. А Князя — терпят. Как терпят сквозняк в доме, где нельзя заколотить окно.

Рысь перешла в галоп. Ветер ударил в лицо, деревья замелькали по сторонам, и конвой за спиной загрохотал копытами, подстраиваясь под рывок. Рана отозвалась — острым жалом, от которого перехватило дыхание. Всеволод пригнулся к гриве и сжал бока коня коленями.

Дорога летела под копыта. Лунный свет мелькал между стволов, как вспышки далёких костров. Всеволод гнал и думал, что бежит от города, от турнира, от рыжего повара, — но знал, что не бежит. Много лет назад, в степи, он так же гнал коня перед боем, чтобы кровь разогналась и голова стала ясной.

Сегодня голова не прояснялось. Становилось только хуже. Каждый удар копыт отдавался под рёбрами, и боль из жала превращалась в горячую волну, которая заливала грудь и поднималась к горлу. Мышцы вокруг старого рубца свело судорогой — знакомое ощущение, после которого обычно приходилось лежать день или два.

Всеволод натянул повод. Конь перешёл на шаг. Гвардейцы подтянулись.

— Государь? — послышался встревоженный голос Ермолова.

— Ничего, — Всеволод выпрямился в седле. Перед глазами плыли цветные круги. — Где мы?

— Бобровский тракт, государь. До Бобровки две версты.

Бобровка. Деревня в глуши, о которой ему докладывал Оболенский. Лечебница, которую строит Церковь на деньги Веверина. Даже здесь, в лесной дыре, Веверин протянул свои рыжие руки.

Боль ударила снова — так, что Всеволод вцепился в луку седла обеими руками. Пальцы побелели на кожаной обмотке. В глазах потемнело, и лунный свет расплылся в мутное пятно.

— Государь! — Ермолов подлетел вплотную, схватил за плечо.

— Не трогай, — прохрипел Всеволод, но руки уже не слушались. Поводья выскользнули, и конь, почувствовав свободу, встал, переступая ногами.

Бобровка. Две версты.

— Вперёд, — выдавил Всеволод. — В деревню.

Ермолов рявкнул команду. Конвой сомкнулся вокруг Князя, и два гвардейца подхватили его коня под уздцы с обеих сторон. Всеволод сидел в седле, вцепившись в луку, и держался на чистом упрямстве, которое не дало умереть ему в бою в степи.

Деревья расступились. Впереди замерцали тусклые огоньки.

Бобровка.

Деревню Всеволод увидел сквозь мутную плёнку боли. Несколько тёмных изб, тусклый свет в окнах, собачий