Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

Конь встал у коновязи. Всеволод перекинул ногу через седло, нащупал левой стопой землю и понял, что правая не держит. Мир качнулся, небо поменялось с землёй, и он рухнул боком.

Белая вспышка. Где-то далеко — грохот сапог.

— Государь! — сорванный голос Ермолова.

Всеволод лежал и видел над собой плывущие звёзды. Рана болела так, что каждый удар сердца прошивал позвоночник раскалённой иглой. Попробовал подняться на локте и не смог — руки стали чужими, ватными и бесполезными.

Вокруг метались гвардейцы. Восемь вооружённых мужиков посреди спящей деревни, и ни один не знал, что делать с государем, который лежит в грязи.

Дверь лечебницы распахнулась.

Человек на крыльце заставил гвардейцев запнуться. Высокий, широкий в плечах, с обветренным лицом и седой бородой. На нём была одета простая ряса, но под ней угадывалось тело, которое носило кольчугу. Спокойные глаза смотрели на суету так, как смотрит старый волк на возню щенков.

— Что за балаган вы здесь устроили⁈ Чего разорались⁈ — прорычал он таким тоном, что гвардейцы невольно вытянулись. — Вы у лечебницы. Здесь больные спят.

Ермолов развернулся к нему, и ладонь его легла на рукоять.

— Кто таков⁈ Именем Великого…

— Сотник Владычного полка, — оборвал Панкрат, и Ермолов подавился остатком фразы. Владычный полк — церковное воинство, люди, с которыми княжеская гвардия предпочитала не пересекаться. — Убирай железо. Раненому нужна помощь, а не охрана.

Панкрат сошёл с крыльца в три широких шага и присел над Всеволодом. Лицо сотника оставалось суровым, без капли дворцового почтения. Но узнал. Узнал, стервец.

Его тяжёлая ладонь легла на грудь, скользнула к старому шраму. Всеволод захрипел, когда пальцы Панкрата нащупали под кожей твёрдый бугор, от которого во все стороны расходился слепящий огонь.

— Жар какой, — мрачно констатировал Панкрат, не обращая внимания на рычание Князя. Пальцы нажали сильнее. — И желвак каменный. Осколок это, государь.

— Без тебя знаю… сотник, — прохрипел Всеволод. — Полежать мне надо. Пройдет.

— Раньше может и проходило, а сейчас не пройдёт, — Панкрат ощупал вокруг. — Сдвинулся осколок. Нутро тебе рвёт.

Панкрат поднял глаза на командира гвардейцев.

— Если осколок этот пойдёт ходить и кишку или жилу пропоет, то до утра государь не доживёт. Берите его за плечи и под колени! Внутрь несите, живо! И чтоб не трясти!

Гвардейцы подхватили Всеволода. Понесли к крыльцу. Над головой потянулся бревенчатый потолок, качнулся свет масляной лампы, мелькнули связки трав по стенам. Пахло мятой, хвоей и чем-то дурманящим.

Его уложили на широкую лавку, застеленную чистой холстиной.

— Анисим! — рявкнул Панкрат. — Тащи нож калёный! И дурман давай, сонную вытяжку, самую крепкую, что есть! Резать сейчас буду!

Из глубины лечебницы послышалось торопливое шарканье.

Всеволод повернул голову и сквозь пелену боли увидел странное сооружение — медный куб с витой трубкой-змеевиком, уходящей в бочку с водой. Из змеевика в глиняную миску капала густая тёмная жидкость. Рядом суетился тощий мужичонка с бегающими глазами и багровым носом.

— Готово, отец Панкрат! — Анисим подбежал с миской. Руки его тряслись — он разглядел плащи и понял, кого будут резать. — Свежая маковая слеза с болиголовом! Вытяжка двойная! Каплю на язык — и слон упадёт!

Панкрат забрал миску, приподнял Всеволоду голову.

— Пей, государь.

Всеволод стиснул зубы, глядя на тёмную жижу. Резать. Здесь, на простой лавке, руками церковного рубаки, под зелье из аппарата уличного стряпухи. Вся его власть и дворцовые лекари остались там, за стенами этой пропахшей травами избы.

А здесь была только смерть, которая уже скреблась под рёбрами.

— Пей, — повторил Панкрат, поднося край миски к его губам. В другой руке сотника уже блеснуло короткое лезвие, очищенное над огнём. — Если наживую резану — от разрыва сердца помрёшь. Пей до дна.

Всеволод разжал челюсти и выпил.

Зелье обожгло горло дикой, вязкой горечью. Упало в желудок тяжёлым камнем.

Секунду ничего не происходило, а потом мир резко накренился. Острая, рвущая боль под рёбрами вдруг стала далёкой, словно её завернули в плотный войлок. Тело налилось тяжестью, язык прилип к нёбу.

Он попытался поднять руку, но пальцы не послушались. Гвардейцы у двери, медный куб в углу, суровое лицо Панкрата с ножом — всё начало таять в густом, душном тумане.

«Как интересно жизнь распорядилась. Лечебница рыжего спасает мне жизнь», — вяло подумал Князь.

Панкрат прижал ладонь к его груди, нащупывая осколок под кожей, и занёс нож.

Всеволод закрыл глаза и провалился в глухую, чёрную пустоту.

Глава 14

Темнота расступилась, и Всеволод увидел отца.

Тот лежал на высокой кровати под балдахином из тёмного бархата, и руки его, сложенные на груди, были жёлтыми, как старый воск. Лицо уже не принадлежало живому — запавшие щёки, заострившийся нос, приоткрытый рот. Великий Князь Ярослав, которого за глаза звали Ярослав Кровавый, умер так же, как жил, — молча, не попросив прощения ни у кого.

Молодой Всеволод стоял у одра и смотрел на отцовское лицо. Ему было двадцать три, и он знал это лицо лучше, чем хотел бы. Как оно каменеет перед казнью. Кривится в усмешке, когда боярин ползёт на коленях. Видел его полную невозмутимость, когда во дворе рубят головы, а кровь хлещет на утоптанный снег.

Отец правил страхом. Тридцать лет железного обруча, стянувшего державу так, что она не дышала. Бояре шептались по углам, народ молчал, соседи точили мечи и ждали. Все ждали этого дня — дня, когда старый волк наконец закроет глаза.

Всеволод стоял над мертвецом и не чувствовал горя. Он ощущал облегчение. Стыдное, жгучее, о котором не скажешь вслух, но оно заполняло грудь, как заполняет лёгкие первый глоток воздуха после долгого нырка.

«Я не буду таким.»

Мысль пришла тогда сама. Он смотрел на жёлтые отцовские руки, помнил кровь на утоптанном снегу, помнил глаза казнённых и материнские слёзы, которые мать прятала за закрытой дверью.

«Я буду другим. Держава будет стоять на законе, а не на плахе. На уважении, а не на страхе.»

Он принял власть и попробовал. Созвал бояр за общий стол, сел с ними как равный. Предложил договор — справедливые подати, честный суд, общий совет. Соседям отправил послов с дарами и словами о вечном мире. Смягчил законы, открыл темницы, отпустил тех, кого отец бросил туда за непокорность.

Первый год прошёл хорошо. Второй — терпимо. На третий всё посыпалось.

Бояре приняли его доброту за слабость. Те самые, которых он посадил за общий стол, начали тянуть под себя — земли, подати, судебные права. Один за