Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

Один рывок — и она лопнет. Кровь хлынет внутрь, двадцать ударов сердца — и Великий Князь Севера зальёт кровью этот стол.

Панкрат взял узкие щипцы. Примерился к осколку, подвёл к зазубренному краю. Железо сидело, как рыболовный крючок, — зубцами внутрь. Дёрнуть на себя — значит протащить зазубрины по стенке жилы. Повернуть — значит вдавить глубже.

Руки Панкрата не дрожали, но то, что он видел сейчас, было за пределами его умений. Тут нужна ювелирная точность, но и она одна тоже не поможет.

Он разжал щипцы и положил их на стол.

Ермолов побледнел.

— Чего встал, сотник? Тяни!

— Сам тяни, — Панкрат выпрямился и посмотрел на него. — Если хочешь государя своими руками прикончить. Видишь эту жилу? Толщиной с мизинец, идёт от печени к сердцу. Железо упёрлось в неё зубцами. Дёрну — порву и кровь хлынет внутрь. Через двадцать ударов сердца он умрёт, и ты ничем кровь не остановишь, потому что это не рука и не нога, а нутро.

Ермолов стоял и смотрел на разрез, в котором блестел чёрный край осколка. Он был солдатом, не лекарем, но даже солдат понимает, когда дело плохо.

— Анисим, — Панкрат повернулся к тощему мужичонке, который стоял у своего аппарата с белым лицом. — У тебя есть вытяжки, которые размягчают мясо вокруг занозы? Чтобы тело само вытолкнуло железо?

Анисим замотал головой.

— Отец Панкрат, у меня от заноз есть. От нарывов есть. Мазь живичная, еловая. Но тут не заноза. Тут кусок железа в палец толщиной. Тут мазями мазать что мёртвому припарка.

— Нужно что-то такое, что войдёт в мясо, размягчит хрящ вокруг осколка и заставит ткань отпустить металл, пробубнил под нос Панкрат, — При этом не отравит кровь и не сожжёт жилу.

Панкрат посмотрел на Марго. Бывшая убийца стояла у стола, придерживая чистый холст на ране. Её лицо было спокойным — она видела вскрытую плоть не раз и вид крови её не трогал. Но глаза были серьёзными.

— Яды я знаю, — сказала она тихо. — Знаю, что размягчает, растворяет и убивает. Но чтобы размягчить и не убить нужна другая наука. Алхимик нам нужен.

— Алхимия, — повторил Панкрат.

Он стоял над столом, на котором лежал Великий Князь Севера, и понимал, что грубой силой эту смерть не победить. Его руки, которые ломали кости врагам и вправляли кости союзникам, здесь были бессильны. Его опыт, который спасал жизни на поле боя, здесь упирался в стену.

Панкрат посмотрел на Мишку. Мальчишка стоял в углу с тазом горячей воды и смотрел на Князя большими серьёзными глазами. Ещё совсем недавно рыжий мальчишка буквально вытащил его с того света. Рыжий мальчишка…

Панкрат посмотрел на Марго, которую тоже спас Сашка. Посмотрел на перегонный куб Анисима, из которого капала тёмная жидкость. Куб, который варил самогон, а теперь гонит лекарства. По рецепту того же рыжего парня.

Вся эта лечебница — живое доказательство того, что один человек умеет делать невозможное из ничего.

Панкрат повернулся к Ермолову и положил ему на плечо руку.

— Слушай внимательно, — сказал он, и голос его был не допускающим споров. Таким голосом он отдавал приказы на поле боя. — Гони в город, в Слободку, в трактир «Веверин». Найди рыжего Сашку — Александра Веверина.

— Повара? — Ермолов моргнул.

— Повара. Алхимика. Единственного человека, который может вытащить это железо, не убив Князя. У него руки точнее, чем у любого лекаря от столицы до моря, и он умеет варить такое, что мертвецов на ноги ставит. Я видел это своими глазами, и не раз.

Ермолов молчал. На его лице боролись два чувства — солдатская привычка выполнять приказы и понимание того, что ему предлагают.

— Не смей ему приказывать, — Панкрат сжал его плечо крепче. — Слышишь? Не смей. Проси. Умоляй, если придётся в ноги падай. Скажи — здесь человек умирает и нужны его руки. Пусть берёт свои травы, мази, ножи — всё, что сочтёт нужным. И пусть летит сюда так, будто от этого зависит его собственная жизнь.

— А если откажет? — спросил Ермолов. — После всего, что Князь…

— Молись, чтобы не отказал, — оборвал Панкрат. — Молись, чтобы у слободского повара милосердия оказалось больше, чем у твоего государя. Потому что если он скажет «нет» — Князю конец. Мне его не спасти.

Ермолов выдохнул. Кивнул. Развернулся и вышел, а через минуту за стеной загрохотали копыта.

Панкрат стоял над столом и слушал, как затихает стук копыт. Анисим стоял у куба с бледным лицом. Мишка сидел в углу и молчал. Тихо булькал аппарат, роняя в миску тёмные лечебные капли.

Великий Князь Севера лежал на столе, и его жизнь держалась на волоске.

Панкрат посмотрел на изломанное лицо Князя, залитое потом и ламповым светом и подумал о том, какая у Господа фантазия — вверить жизнь человека, который хотел сломать рыжего повара, в руки этого самого повара.

Если Сашка приедет — Князь, может быть, выживет. Если не приедет — умрёт до рассвета.

Панкрат закрыл глаза и начал молиться за чужую жизнь, которая стоила больше, чем казалось тому, кто ею владел.

* * *

Ермолов гнал коня так, будто за спиной горел лес.

Ночная дорога летела под копыта. Двое гвардейцев скакали следом, отставая на полкорпуса, и их кони хрипели от натуги, роняя клочья пены на тёмную землю.

Ермолов не жалел лошадей. Не жалел себя. Ветер бил в лицо ледяной ладонью, ветки хлестали по плечам. Одна рассекла щёку так, что по скуле потекло горячее. Он не заметил.

Он думал о Князе.

Если Всеволод умрёт на столе в деревне, вскоре об этом узнают в столице и начнётся то, чего Ермолов боялся больше любой войны. Пустой трон. Наследника нет. Завещания нет. Есть толпа богатеев, каждый из которых считает себя достойным, и двенадцать бояр, каждый из которых готов резать глотки за право посадить своего ставленника.

Кровь потечет реками.

Конь захрипел и начал сбиваться с галопа. Ермолов стиснул бока коленями, вжался в седло и хлестнул по крупу. Конь рванулся вперёд, но Ермолов чувствовал — надолго не хватит. Ещё верста, может две, и он встанет.

Плевать. Дойдёт пешком, если придётся. Доползёт.

Панкрат сказал — умоляй. Сотник Владычного полка, человек, перед которым Ермолов невольно тянулся в струнку, — сказал слово «умоляй».

Ермолов служил Князю одиннадцать лет. За эти годы он входил в любые двери с ноги, брал людей за горло и ставил на колени одним взглядом.