Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

линии натяжения тканей, фасции и микро-зазоры. Вы точно знаете, куда направить лезвие, чтобы отделить плоть без единого лишнего разреза. Обвалочная техника, доведённая до абсолюта.

«Термальный фокус» — Стоимость: 3 очка

Категория: Молекулярная кулинария.

Описание: Изолированный контроль температуры на микро-участках. Позволяет удерживать экстремально разные температуры в волоске друг от друга.

«Точечная ферментация» — Стоимость: 3 очка

Категория: Энзимное разрушение.

Описание: Локальное применение ферментов, которые расщепляют жёсткие белковые структуры.

«Осмотическая печать» — Стоимость: 2 очка

Категория: Вакуумная изоляция.

Описание: Мгновенное превращение сиропа в твёрдое соединение.

Четыре очка. Любые два за двойку или один дорогой за тройку. Но выбирать сейчас — глупо. Я не знаю, что увижу в Бобровке. Сначала осмотр, потом решения.

Матвей ждал в сенях уже одетый и обутый.

— Чем я смогу тебе помочь? — спросил он.

— Ты каждый день разделываешь мясо. Знаешь, как идут жилы, как лежат мышцы, где кость переходит в хрящ. Мне нужен ассистент. Будем вместе этого дурня спасать.

— Вместе так вместе, — он улыбнулся.

Мы вышли на крыльцо. Ермолов уже подвёл двух свежих жеребцов. Я закинул сумку через плечо и шагнул к коню.

— Стой, — сказал Ермолов. — Подожди.

Из темноты Слободки донёсся стук копыт. Одинокий всадник нёсся по кривой улочке. В лунном свете показалось тёмное сукно знакомого плаща.

Ревизор Тайного Приказа спешился у калитки, привязал коня одним движением и пошёл к крыльцу ровным тяжёлым шагом. За его спиной болтался кожаный чересседельник, набитый чем-то тяжёлым.

Он остановился передо мной и посмотрел в глаза. Лицо — невозмутимое, но под невозмутимостью все же просматривалась растерянность.

— Веверин, — сказал он.

— Оболенский.

— Мне сказали, ты едешь в Бобровку.

— Еду. А ты?

Он молча снял чересседельник с плеча и поставил на крыльцо. Расстегнул ремни, откинул клапан. Внутри, переложенные холстиной, стояли склянки — десятка полтора, разного размера и цвета. Тёмные, светлые, мутные, прозрачные. Запах ударил в ноздри.

— Поднял аптекаря Грюнвальда, — сказал Оболенский. — Единственного приличного алхимика в этом городе. Вытряс из него всё, что было на полках. Расслабляющие вытяжки — три вида. Кровоостанавливающие — два вида. Дубильный концентрат. Спирт двойной перегонки. Мазь для размягчения рубцов. Он сказал, что если этого не хватит — значит, не хватит ничего.

Я присел на корточки и начал перебирать склянки. Открывал, нюхал, пробовал на кончик языка. Система подсвечивала состав. Релаксанты — хорошие, крепкие, на валериановом корне. Кровоостанавливающее — тысячелистник с квасцами, классика. Дубильный концентрат — кора дуба, настоянная на спирту.

— Годится, — сказал я.

— Годится, — повторил Оболенский. Потом помолчал и добавил тише: — Я еду с тобой.

Я поднял голову и посмотрел на него. Оболенский стоял надо мной — прямой, жёсткий, с лицом человека, который привык отдавать приказы и не привык просить разрешения.

— Зачем? — спросил я.

— Потому что если он умрёт — всему конец, — Оболенский сказал это без жалости к себе, без драмы. — Я строил Тайный Приказ под него. Без него Приказ разорвут на куски, а меня повесят первым. Но дело даже не в этом.

Он замолчал. Я ждал.

— Дело в том, что я помогал ему тебя ломать, а теперь ты едешь среди ночи спасать ему жизнь. Я хочу видеть, как ты это сделаешь, чтобы потом, когда он проснётся, я мог сказать ему — вот этот человек, которого ты хотел уничтожить, вытащил тебя с того света. Подумай об этом, государь.

Я смотрел на Оболенского и видел в нём человека, который устал делать грязную работу и искал выход.

— Садись на коня, — сказал я. — Поехали.

Ночная дорога приняла нас, и копыта загрохотали по тракту, унося четверых всадников в темноту.

* * *

Мы скакали молча. Мой конь шёл ровным галопом, и ночной лес мелькал по сторонам чёрной стеной, в которой иногда вспыхивали жёлтые точки — волчьи или лисьи глаза, провожающие всадников.

Матвей скакал рядом, прижимая к боку сумку с инструментами. Рядом Оболенский. Ермолов — впереди, указывая дорогу. Ещё двое гвардейцев замыкали.

Я не думал о задаче.

Осколок в теле — это инородный предмет в продукте. Как кость в рыбном филе или хрящ в мясной вырезке. Я вытаскивал такое тысячи раз — пинцетом, на ощупь, по миллиметру, чувствуя кончиками пальцев, где заканчивается кость и начинается мякоть.

Только мякоть здесь живая. Она дышит, пульсирует, кровоточит. Одно неверное движение — и она умрёт.

Я тряхнул головой и отбросил эту мысль. Нельзя думать о последствиях во время работы. Шеф-повар, который думает «а что если я испорчу блюдо», — уже испортил. Думать нужно о процессе.

Лес расступился, и впереди замерцали огоньки Бобровки.

Лечебница пахла кровью, спиртом и хвоей.

Серый от усталости Панкрат встретил нас на крыльце с засученными рукавами и тёмными пятнами на фартуке. Он увидел меня и с облегчением выдохнул.

— Жив? — спросил я на ходу.

— Пока жив. Я дал ему ещё одну дозу вытяжки, чтобы не проснулся раньше времени.

— Правильно. Если дёрнется на столе — конец.

Я вошёл внутрь, скинул плащ и засучил рукава. Марго подала таз с горячей водой. Я вымыл руки до локтей, как мыл перед каждой серьёзной работой. Обработал их настойкой. Мишка стоял в углу с чистыми холстами в руках, и его большие серьёзные глаза следили за каждым моим движением.

— Матвей, — я кивнул на таз. — Мой руки. Марго, лампы ближе. Все четыре.

Оболенский, Ермолов, страхуйте. Нельзя чтобы он дёргался.

Оболенский молча занял место у левого края. Ермолов — у правого. Два солдата, привыкших выполнять приказы, нашли себе привычную роль. Держать — это они умели.

Свет сомкнулся над столом. Князь лежал без сознания, и его дыхание было таким тихим, что я слышал его, только наклонившись к самому лицу. Серая кожа, покрытая испариной. Старый рубец на боку, раскрытый разрезом Панкрата, темнел в ламповом свете.

Я склонился над раной и посмотрел. Глазами увидел то же, что видел Панкрат, — чёрный край железа в глубине рассечённых мышц, и жилу рядом.

Закрыл веки и активировал сканирование.

Энергия хлынула из меня, как вода из опрокинутого ведра. Система развернула анализ, и перед внутренним взором побежали строки.

Инородный объект: железо, окисленное. Три зазубрины: вверх, вправо, влево.

Окружающая ткань: хрящевой нарост. Плотность — 94 %. Минерализация фактически костная. Свежий разрыв капсулы — 40 % периметра.

«Внешняя стенка кровеносного сосуда порвана.»

«Целостность внутренней стенки — критическая. Критическое истончение на участке в три миллиметра. Прогноз при текущей нагрузке: разрыв в течение двух-четырёх часов.»

Плёнка тоньше рыбьей кожи — последняя преграда, что стояла между куском ржавого железа и смертью Великого Князя.

Я держал сканирование