Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

красавице тяжести носить». Потом, представляешь, три раза в Егорьевское заезжал — тебя-то ведь не было. Чай пил с нами, беседой развлекал. А Настя сидит и словно онемела. Я ей говорю — ты же такая бойкая, ну хоть что-нибудь отвечай. А она молчит. Потом уж, в третий раз, погуляли немного по саду, и даже беседу мало-мальскую вели. Оставил записку нам, сказал, что непременно навестит, когда ты вернёшься.

— И вы прям знали, что я скоро вернусь? — усмехнулся Алексей. — А я-то думал — как снег вам на голову. — Ну, не сказать чтобы знали, — Катарина чуть смутилась. — Скажем так — очень надеялись. В «Московских ведомостях» ведь проскакивало, что наши полки из похода на постоянные места вернулись, вот мы и надеялись, что ты на побывку скоро приедешь. У меня ведь сердце чуткое, сам знаешь, я уже за неделю до твоего приезда места себе не находила.

— Это да-а, ты всегда меня чувствовала, Катаринка, — улыбнулся Алексей. — И с турецких кампаний, и с персидского похода, или с той же Варшавы, да хоть откуда домой едешь, а тут тебя уже ждут. Ведунья!

— Ну скажешь тоже — ведунья! — отмахнулась та. — Просто сердце подсказывает.

— Ведунья, ведунья! — рассмеялся Алексей. — Что ещё про молодого человека расскажешь? Головины род большой. Кто уж у него отец? Илья Головин, Илья Головин… нет, не припомню.

— Вот сам и расспросишь его, когда приедет, — ответила Катарина. — Мы в родословную не углублялись. Иван только обмолвился, что у отца большие неприятности случились, чем-то разгневал он государя, вот и пришлось семейству убывать в своё имение. Оно как раз недалеко от Лихвина. Он говорил, вёрст десять вроде до него и от нас не больше пятнадцати. Да, кстати, Ваня ведь и тебя, и уж тем более Илюшу нашего знает.

— О как! — Алексей покачал головой. — Ну правильно, Низовский мушкетёрский, генерала Барановского полк, как раз тот, где наш сынок и служит. Хороший, боевой полк, не раз он в последнем походе с самой лучшей стороны себя проявил.

— Вот, в этом самом походе как раз Ваня и получил рану, — продолжила Катарина. — Потому и рука у него на перевязи была, когда познакомились. Пока он в отпуске до поправки здоровья, и у уездного врача лечится. Что ещё… Ах да — орденом за храбрость награждён, который на эфес шпаги прикручивается.

— Хм, достойный офицер, — одобрительно хмыкнул Алексей. — «Анной» просто так абы кого не наградят. Головины, Головины… нет, не помню. Да-а, смотри-ка — многие известные фамилии пострадали от гнева государева. Ну что же, мы не в чести, и они не в чести нынче. Небось найдём общий язык. А Настя-то сама как?

— Она к нему неравнодушна, Лёша, — промолвила Катарина, — уж я-то вижу. И он на неё заглядывается. Два первых приезда, когда за столом сидели, она, я уже говорила, глаз не поднимала. Вот только на Пасху, когда он в третий раз приехал, по садику вместе погуляли. Он её за ручку взял, — понизила жена голос. — Я её спрашиваю потом, о чём же вы беседу вели, Настенька? А она: «Мы всё больше молчали, маменька. Но мне так хорошо с ним молчать, и говорить даже не нужно».

— Хм, ну если даже молчать хорошо, значит, можно смело под венец, — глубокомысленно заметил Алексей. — Ничего, потом наговорятся.

— Ну что ты выдумываешь! — воскликнула Катарина. — Какой там под венец?! Мы ещё даже с родителями не познакомились, ничего не обсудили! А вдруг они против? Всё-таки графский род. И вообще. Ничего не решено ещё. Ты ведь Ваню не видел. Да молодые даже ещё и сами ничего не знают. Нравятся — да, но этого же мало! Как же у тебя всё просто — раз, и под венец!

— Ладно, ладно, познакомимся ещё, — отмахнулся Алексей. — Когда он должен приехать?

— Завтра, — ответила Катарина. — Иван Кузьмич в Лихвин на пристань обоз с товарами отправлял, через его приказчика я и попросила к Головиным в имение заехать и Ванюше записку передать с известием о том, что ты приехал. А он запиской тоже испросил разрешение, чтобы в субботу у нас быть. Вот так и сложилось.

— Ох как у вас всё тут схвачено! — покачал головой Егоров. — Записки, гонцы, ещё и Кузьмич в сговоре. Вот ведь старый лис, целый день вместе с ним вчера по просёлкам мотались, а он мне так ничего и не сказал!

— Лёша! — воскликнула Катарина. — Ты смотри Ивану Кузьмичу это в укор не поставь! А то я тебе тоже больше ничего рассказывать не буду!

— Ладно, ладно… Завтра так завтра. Вот ведь как неудобно получилось, а я на завтра большой поместный совет собираю. Хотел со всеми управляющими работ встретиться и о хозяйственных делах поговорить. Они и так вон по одному захаживали, но нужно ведь всем вместе, сообща всё обсудить.

— Для тебя твои хозяйские дела важнее судьбы родной дочери? — прищурилась Катарина.

— Ну конечно же нет, — вздохнув, развёл руками Алексей. — Что может быть важнее дел семейных? Ладно, переносим совет на понедельник, воскресный день у людей тоже отнимать грех.

Суббота выдалась на диво погожей. Солнце, поднявшись над верхушками дальнего леса, залило усадьбу таким светом, что даже в углах дальних комнат перестали таиться утренние тени. Йована, поднявшись затемно, гремела посудой в поварне. Глашка, заспанная, с красным лицом, выбегала то за зеленью на грядки, то за сметаной в дальний ледник или за соленьями в погреб.

— Меланья, пол подотри! — крикнула Йована. — Скоро гость будет, а у нас грязно. Глашка туда-сюда мечется, опять вон грязь натащила.

— Сейчас, матушка, сейчас! — отозвалась та, хватаясь за тряпку.

Катарина в это время стояла посреди Настиной комнаты, придирчиво оглядывая наряженную дочь.

— Нет, не то. Светло-зелёное надевай, которое к Пасхе шили. В нём ты свежее, праздничней.

— Маменька, — Настя потупилась, теребя край голубого платья, — да что вы? Он же не впервой, и в этом хорошо…

— Хорошо, — согласилась Катарина. — Да только ты уже надевала его. Ну что уж мы, в нищете, что ли, прозябаем? Переодевайся, я сказала!

Настя вздохнула и пошла к ширме. Йована, сунувшаяся было с вопросом о начинке для пирога, покачала головой и прикрыла дверь.

— Не до меня им сейчас. Аннушка, может, всё же ещё и с тяпаным куриным мясом и укропом пирог сделать? Маслица туда побольше намешать?

— Да куда же ещё? Зачем? — отмахнулась та. — И так три несладких будет.

— Ну да, а к чаю только с ревенём и сушёной ягодой, — вздохнув, сокрушённо развела руками Йована. — Был бы август или хотя бы июль, а сейчас-то