Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

— Ну что, Иван Ильич, как ваша рука? — спросил он, кивая на перевязь. — Слышал, сказали, что скоро вам совсем повязку снимут? Где и как получили рану?

— При Треббии, ваше превосходительство. — Иван попробовал было встать, но Алексей замахал руками, останавливая. — На третий день сражения, восьмого июня, когда французы на наш правый фланг обрушились и теснить начали. И с фронта, и с флангов, всюду враг был. Патронов в сумках не осталось, вся надежда только на Бога, на штыки и на Суворова, а тут и он в белой рубашке и со шпагой в руках прискакал. Где только силы тогда взялись? Отступали ведь уже, а тут развернулись и ударили по французам, вот в этот самый момент и попала пуля. Сначала, в горячке, боль вроде не такая острая была. Я какое-то время бежал со шпагой, правая рука-то ведь у меня целая. А потом боль совсем нестерпимой стала, и в глазах потемнело. Не помню вообще, как с поля выводили. Если бы ещё кость не задело, — вздохнул он огорчённо, — а так через Альпы полк без меня шёл. Жалко.

— Главное, молодой человек, что вы руку сохранили, — произнёс наставительно Кулгунин, поглаживая свою культю. — Ну и врачам тоже спасибо, а то знаете как у них бывает, достали пилу, вжик — и нет руки. Им лишь бы огневица не пошла. А теперь-то — заживёт.

— Да уже, — кивнул капитан. — Доктор сказал, что кость хорошо срослась, ещё пара месяцев — и можно будет в полк отправляться. А вас, ваше превосходительство, я ведь при Треббии тоже видел, вы со своими егерями в цепи были и нас поддержали в той атаке.

— Дело горячее было, пришлось встать, — развёл тот руками. — Ну что ты на меня смотришь так? — Алексей перевёл взгляд на неодобрительно крякнувшего Кулгунина. — Тут вон, сам фельдмаршал в первых рядах был вместе с великим князем, а мне что же, за спинами прикажешь прятаться? Вы ведь Илью моего знаете? — Он обернулся опять к гостю и постарался перевести с себя разговор. — Расскажите про него?

Лицо капитана оживилось:

— Как же! Хоть мы и в соседних батальонах служим, а видеться не раз приходилось. В битвах у Адды и Бассиньяно вместе были. Илья Алексеевич — офицер храбрый, солдаты его любят. При Бассиньяно ранен был, и тоже в руку, но потом поправился и продолжил службу. Слышал, что при Нови он французское знамя отбил, за что орденом и новым чином был награждён.

— Ильюшка тоже был ранен?! — воскликнул Лазарев. — Батюшка-генерал, а что же ты не рассказывал о том?! А Катарина знает? Сильно ранили?!

— Легко, легко, Кузьмич, — успокоил его Алексей. — Ты давай-ка об этом особо разговор не веди. Не хватало нам ещё женских волнений. Поправился Илья, в строю он сейчас.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Лазарев. — Что уж я, не понимаю, что ли? Молчок. А родители ваши? — перевёл он взгляд на Головина. — В добром ли здоровье пребывают? Я слышал, они тоже сейчас в поместье?

Головин поставил чашку на стол:

— Матушки три года уже как в живых нет. Похоронена в Санкт-Петербурге в Александро-Невской лавре, на Лазаревском. Отец служил сенатором. Ну а при Павле Петровиче попал в немилость. Выступил против указа о трёхдневной барщине, сказал, что это ошибка, и помещикам, и крестьянам он будет обузой. Не смолчал и потом, когда государь повелел отбирать имения у нерадивых дворян. В общем — чинов и орденов всех лишён и выслан под особый надзор в Лихвинское имение. Живёт себе сейчас тихо, хозяйством занимается. Ни на что не жалуется.

— А вы? — спросил Кулгунин. — Вам не обидно?

— На кого же мне обижаться? — Головин поднял бровь. — На государя? Так это пустое. «Государь — есть помазанник Божий, и всякая душа должна ему повиноваться не только за страх, но и за совесть. Ему единому, яко Богу на земле, мы присягой обязаны, и долг наш — живот свой за Его Императорское Величество и любезное Отечество положить без трепета!» — продекламировал он выдержку из присяги. — Служу там, где велено. И не ропщу.

— Молодец, одобряю! — воскликнул Алексей. — Наше дело служивое, Россия-то всё равно такая одна — хоть какой государь при ней.

В дверь тихонько постучали, и приоткрыв её, вовнутрь заглянула Катарина:

— Мужчины, пора к столу. Остывает.

— Пойдёмте, господа, — Егоров поднялся со своего кресла. — Негоже нам заставлять дам ждать. Вот там и поговорим.

За большим, овальной формы столом сидели свободно, по-домашнему. Йована подала щи — наваристые, заправленные сметаной, со свежей, выращенной в парнике капустой. Глашка следом внесла жареного поросёнка с хреном и тарелки с закусками.

Дети притихли, только слышно было, как стучат ложки. Головин ел неспешно, но и без жеманства. Дважды искренне похвалил стряпню, на что Йована только довольно поджала губы. Настя сидела рядом с ним с левого бока, так близко, что могла бы коснуться локтем. Она почти не ела, только водила ложкой по тарелке. Катарина заметила, чуть нахмурилась, но промолчала.

За столом обсуждались общие темы. Как водится, сначала поговорили о погоде, о том, что после майских дождей она уже неделю радовала. Потом о разливе Оки, который в этом году был особенно большим и затопил всю пойму. Аккуратно затронули тему политики.

— Поговаривают что с Францией не просто замирились, но даже подумывают о союзе, — сказал, сменив блюдо, Кулгунин. — А вот с Англией и Австрией, напротив, у нас вражда, как бы и вообще воевать даже не стали.

— От нас нынче в Англию столько товара уходит, — покачал неодобрительно головой Лазарев. — Всё судовое там наше: и пенька, и парусина, и канаты, и мачтовый лес. Да и зерна англичане нынче много берут. И поташ, и сало. А это ведь всё золото, и для купца, и для самой казны. Коли воевать начнём — как брешь в финансах восполнить?

— Так можно и французам всё то же продавать, — заметил Кулгунин.

— Олег Николаевич, ну что ты такое говоришь?! — воскликнул Лазарев. — Французам! Они и десятой части английского оборота не осилят. И что нам взамен от них? Англичане хоть дешёвый, фабричный текстиль нам гонят, галантерею и оружие. Колониальные товары, да много чего ещё. А французы: дамские шляпки, шелка и вина. Тьфу ты — пустышки, а не товары!

— Ну почему же пустышки, очень даже хорошие товары, — не согласилась Анна. — Теперь, при нынешнем запрете на них, всё в десять раз дороже приходится перекупать. Ладно